Фрау Шрам
Шрифт:
Я медленно вожу одноразовым станком.
Он бреет чисто, без порезов. От виска к подбородку. Потом от другого виска. Потом усы. Потом под подбородком. Потом намыливаешь опять лицо и все сначала - маска, глаза, скуластое лицо с именем, которое уже не спутаешь.
Мне кажется, раньше я брился неправильно. По тому, как бреется мужчина, сразу видно, как далеко от него герой-охотник, а от того - силки, а от силков - зверь косматый, - короче, как живется ему.
Я вспоминаю Ирину из парикмахерской на Берзарина. Приеду, надо будет подстричься еще короче. Такая прическа идет новым глазам.
Я уже открыл флакон с туалетной водой, когда раздался этот истошный крик. Я мельком успел глянуть на себя в зеркало и мне показалось, что отражение мое нагло лжет мне, потому что я уже давно там, откуда донесся женский вопль.
Я кинулся к двери и столкнулся с Наной. Она не может мне ничего объяснить, она только кричит и кричит, и руками машет окровавленными.
Марго-хала на кухне в полуобморочном состоянии.
Я влетаю в двери, напротив наших...
Тетя Фарида сидит на самом краю разложенного дивана, держит за руку Рамина и поглаживает по плечу.
Вообще-то крика больше, чем крови, - но ведь кровь всегда кровь, кровь на ребенке - страшное недоразумение.
Я смотрю на его восковое лицо, как минутой раньше смотрел на свое. В какое-то мгновение мне кажется, - он вовсе не Хашима сын, во всяком случае, я бы не удивился, если бы Нана вдруг вздумала приписать отцовство мне.
– "Скорую"!!
– кричу я Нане, видя, как втягивается в себя, будто в воронку, темнеет его взгляд, как заостряются черты лица, - по нашей блатной улице, да и по армии тоже, я знаю, что это означает.
– Уже вызвали!
– Тетя Фарида встает и начинает ходить по комнате взад-вперед.
Склоняюсь над диваном и внимательно ощупываю его всего, беспрестанно подмигивая, как идиот. Он смотрит на меня откуда-то со дна своей воронки и то ли правда, то ли мне только кажется так - улыбается. Мне? Тете Фариде? Нане?
Руки-ноги, к счастью, целы. Кровь медленно набегает из ушей на футболку. Или у него травма черепа, или не выдержали удара барабанные перепонки. Если травма черепа...
Я прошу тетю Фариду объяснить, каким образом он упал, так как у Наны бессмысленно сейчас что-то спрашивать.
Слушаю ее тихий взволнованный голос и начинаю понимать, почему мальчишку так манила высота: сам того не зная, зачарованный какой-то темной силой, он все-таки сделал то, что хотела когда-то Нана и чему мы с Мариком воспрепятствовали, нет, это больше, чем обывательское "от судьбы не уйдешь". Выходит, вот он зачем, этот гранитный выступ на втором этаже, лишенный всякого архитектурного смысла, по которому я любил ходить в детстве до самой противоположной стены, до угла в паутине, чтобы потом осторожно, между стеною и перилами спрыгнуть на лестничный марш. Он не случайно перелетел через перила, то, что он ударился о них животом, лишнее тому доказательство. Они его и спасли, старые, дореволюционные высокие перила, я не знаю, что бы с ним было, упади он не на них, а сразу на гранит парадного.
"Скорая" приехала на удивление скоро: через десять пятнадцать минут. Молодой человек очень приятной наружности,
Врач очень спокойно и внимательно ощупал Рамина почти точно так же, как это делал чуть раньше я, разве что не подмигивал только.
Мы отошли с ним в сторону.
– Вы отец?
– спросил он и посмотрел теперь не на такую уж бесцветную барышню, какой она по началу мне показалась, потому что всякий, кто пишет (а она в этот момент что-то быстро-быстро записывала) обретает особую власть над теми, кто следит за пишущей рукой.
– Нет, но... можно сказать...
– мы одновременно оторвали взгляд от руки медсестры.
Молодой человек проделал языком во рту какую-то цирковую фигуру.
– Родственник?
– он не хотел терять зря время.
Я понял его и согласился, не колеблясь.
Медсестра кончила что-то записывать, поменяла местами золотистый колпак авторучки.
– Нужно сделать снимок. Возможно черепно-мозговая травма.
– Это серьезно?
– Не могу ничего сказать. Пока не могу.
– Медсестра посмотрела на него и тряхнула кудряшками.
– Вы с нами?
– спросил он меня.
– Только переобуюсь.
Я к себе...
Скинул тапочки, влез в туфли на босу ногу. Постоял, подумал, взял на всякий случай почти все деньги, что были у меня.
Выскочил на лестницу - Нана уже спускается с Рамином на руках.
В машине он все время закрывал глаза, и я все время просил его не закрывать их (мне казалось - с закрытыми глазами мальчишка продолжает падать), он, будто возвращаясь откуда-то издалека, послушно открывал глаза и смотрел то на меня, то на Нану с медсестрой. А потом вдруг сказал:
– Ты уедешь и не вернешься.
– Куда я денусь. На следующий год обязательно приеду. Ты ведь знаешь, я свои каникулы только в Баку провожу.
– Я забыл фонарик.
– Я принесу его тебе.
Чем больше я смотрю на него, тем больше убеждаюсь в том, что падение не было случайным. Чем крепче Нана сжимает его плечо, тем больше она убеждается как раз в обратном, и мне хочется крикнуть ей: "Неужели ты не понимаешь, сколько лет вкладывала себя в это падение?!"
Да, падение, ответственность за которое лежит на всем нашем доме, на всех нас и на мне в том числе, хотя я уже давным-давно без дома. Ответственность лежит на всех, кроме архитектора, этот дом спроектировавшего, его винить нельзя, разве хотел он, чтобы на доме его кровь была?
Я взял Рамина на руки, как берут в кинофильмах солдаты тяжело раненных солдат, и пошел вслед за врачом и Наной.
Бесцветная медсестра стояла уже наверху и держала открытой тяжелую высокую дверь с бронзовыми советскими звездами. Казалось, именно в этой точке земли, именно у этой открытой двери с пружиной какая-то неведомая сила давит на медсестру снизу и расплющивает легко-легко ее ноги, словно они из пластилина.
Врач и медсестра подвели нас к стойке дежурного.
Быстро отметившись, пролетев по длинному очень тихому коридору мимо полосатых, очень тихих и очень озабоченных людей, Нана и я кинулись искать рентген-кабинет.