Фрау Шрам

Мамедов Афанасий

Вдруг из-за угла мне навстречу - та самая юная особа, с которой я бегаю по утрам. Имени ее я не знаю, кто она, что она - тоже, мы с ней просто регулярно бегаем вместе, наматываем круги на Патриарших. Я настолько привык видеть ее в спортивном костюме с каким-то монашеским капюшоном чуть ли не до самых глаз, всегда сосредоточенных, обращенных внутрь себя, что, столкнувшись вот так вот - лицом к лицу, от неожиданности такой даже здороваюсь. Она отвечает мне по-соседски - легким кивком короткостриженой головы. Свежая. Сексапильная. Вся на авансах... Если бы не югославы-строители, уже провожающие ее жаркими адриатическими взглядами со строительных лесов дома напротив, я, возможно, тоже бы повернулся, чтобы полюбоваться ее ногами, уже не в кроссовках - они укорачивают икры и утяжеляют щиколотки, - а на высоких "шпильках", -

но я боюсь и не люблю женщин, которые нравятся всем мужчинам, всем без разбора, особенно вот таким, простым работягам без воображения. Но Нинка ведь тоже нравится всем. Правда, Нинка другое дело, Нинка просто умеет нравиться всем, а это ведь не одно и тоже; хотя и с Нинкой у меня тоже после августа 91-го все не так. Нинка - не может мне простить, что я был на баррикадах, а она нет. Прозевала. Испугалась. Если нас что-то еще и сближает, так это институт, общая тусовка и имена великих покойников; нас сближают телефонные звонки в период сессий, прошлое, о котором мы никогда не говорим, но которое носим за хребтом, одиночество и киноцентр на Краснопресненской. Я прекрасно понимаю, что с Нинкой пора уже рвать, но как, как, если я пока еще никого не встретил. Иногда я уже чувствую, слышу ритмичное дыхание той, кто вскорости заменит мне Нину. Вот и Арамыч уверяет - "В этом году, Серафимушка, вас ждут большие метаморфозы, вы, наконец, дружок, научитесь сидеть ровно своей задницей". Не знаю почему, но я связал это умение сидеть ровно с появлением той одной-единственной женщины, единственной и неповторимой, которую я давно уже жду, будучи женатым два с половиной раза. Конечно, я не Люда, чтобы ходить совершенно зомбированным этим греческим армянином, неизвестно откуда взявшимся и неизвестно где проживающим, но, странное дело, чем чаще я встречаюсь с ним за тыквенной чашечкой горячего мате, тем больше подпадаю под его влияние. Возможно, это просто следствие частого употребления европейцем напитка, собранного индейцами, а может быть, на меня действует магическая сила произносимых Арамычем слов, значение которых я или не понимаю до конца, или вообще не понимаю, - например, таких, как "интеллигибельность" или "имплицитный". До Христофора Арамыча я много чего не знал. Я не знал, что такое Восходящие и Заходящие Лунные Узлы. Я не знал, что для составления гороскопов и их трактовки нужны озарение и вдохновение. Я не знал, что мы живем сейчас в самой серединке Парада Планет, предваряющего Эру Водолея. Но главное, чего я не знал, что еще не умею сидеть своей задницей ровно. "Женщина, Глебушка, приходит тогда, когда мужчина двумя ногами стоит на своей Дороге, а вы у нас, что витязь на распутье с мокрой попкой, только памперсы витязю менять никто не будет".

В метро, уже на платформе мне вдруг показалось, что я забыл взять с собой необходимые документы. Я рылся в своей многокарманной сумке минут пять, прежде чем нашел паспорт.

На заводе сначала ненадолго зашел к себе в компрессорную, посидеть, потрепаться с мужиками, но, оказывается, ночью подошли девять цистерн с цементом; сейчас разгружали последнюю, и компрессоры молотили во всю. Было шумно и жарко от них; дребезжали окна... Я пообещал в цеху поставить бутылку (у нас все, кто уходит в отпуск, так делают), очень подробно выкурил сигарету у здоровенной полуразвалившейся катушки с толстенным кабелем и, глядя, как поднимаются белые клубы пара из поржавелой трубы, вспомнил, чего мне, отпрыску Самуила Новогрудского, стоило пробиться на это теплое и тихое блатное местечко, позволившее вести тот образ жизни, который я веду и по сю пору и к которому так стремился в первые трудные годы своего лимитства. Не будь этой компрессорной, пусть шумной, пусть жаркой, никогда не поступил бы я в институт. Да. Точно.

Я докурил эту подробную сигарету, прицелился, запустил бычком в расходящиеся клубы пара и потихонечку пошел по запыленной дороге в заводоуправление.

Сразу же за проехавшим цементовозом с "крутилкой" показался разношерстный собачий прайд, возглавляемый злющим Прохором; собаки пробежали мимо меня, виляя пыльными хвостами и подобострастно пригибая головы.

Трансформаторщица Раиса сказала:

– Ой, Илюшка! А чего нарисовался?
– она из той породы людей, которых даже тяжелый трудовой день не берет.

– За отпускными пришел.

– Покарнавалить, значит, решил? Святое дело.

Вот, правда, гольфстримчик

местного значения.

Директор завода, точная копия вожака Прохора, только в человечьем варианте, стоял у щита победителей соцсоревнования, который я оформлял еще в прошлом году за отгулы, и крошил матом главного инженера. Бухгалтер и кассир курили на лестнице сигареты "Вог", совершенно не шедшие к их коротким ногам, широким бедрам и толстым шеям, не говоря уже о макияже (такого боевого окраса, такого крика души я даже у шлюх на Тверской не встречал). Женщины курили, скрестив на груди руки, как Байрон или Пушкин на хрестоматийных портретах: легкий налет романтизма нынче в чести в любой среде. Они делали вид, что не слышат директорской брани, хотя наверняка хорошо понимали, что он помимо всего прочего еще и для их ушей старается, и, видимо, сие обстоятельство им немало льстило.

– Люське-то, Люське из пятого, на Хорошевке квартиру дали. Две комнаты, сказала кассир, одним глазом следя за директором.
– А она видала, где в очереди стоит?! Еще рот свой развалила, недовольна.

– Денежку можно получить?
– спросил я, чувствуя, что перемывание косточек Люськи из пятого может обернуться целой "Одиссеей".

Кассир посмотрела на меня так, будто собиралась расплачиваться своими кровными.

Получив деньги, я почувствовал, как сразу же изменилось у меня настроение; такой я благодушный стал, такой весь из себя порхающий.

– Антонина Ивановна!
– кричу в конец коридора, узнав рыжий стриженый затылок с низко посаженной макушкой.

Мадам продолжает величавое шествие, не меняя курса.

Иду за ней; когда понимаю, куда она так спешит, останавливаюсь и возвращаюсь к дверям отдела кадров; я тут ее подожду.

Антонина Ивановна возвращается с мыльницей в руках. В коровьих глазах вечная сырость, кажется, вот-вот эта большая, тяжелая женщина расплачется, как маленькая девочка.

– Мне справка нужна... Ну, что я в отпуске и...

– К чему это вдруг такие формальности?

– В Баку еду.

Она понимающе мычит. Долго вытирает руки о мохнатое с проплешинами полотенце, не снимая его с гвоздя, вбитого в перекошенный шкаф с документами.

– Слушай, а ты у нас женат?
– ее вопросу не удивляюсь: она всех мужиков об этом спрашивает. В свободное от работы время мадам - первоклассная сваха.

– В настоящий момент пока еще нет, - отвечаю.

– Что значит "пока еще"? А сколько тебе?

– Тридцать два не исполнилось, - беззастенчиво накидываю себе четыре года.

– Ну вот, видишь. Надо жениться. Надо.

"Надо". То же самое сказал Арамыч, когда я обратился к нему, как к экстрасенсу, с воспалением простаты. Можно подумать - все зависит только от моего желания.

Слюнявя палец, Антонина Ивановна перелистывает журнал отпускников и уже рассказывает мне о какой-то барышне-москвичке, очень культурной, с жилплощадью и подходящей по возрасту. Свой рассказ она пересыпает вопросами литературного рода.

– Тебе Маркес нравится? "Сто лет одиночества"? Ты ведь тоже, кажется, в их институте учишься?.. Если хочешь, я тебе ее телефончик...

У меня в голове все смешалось: справка, одиночество, воспаление предстательной железы, телефончик культурной барышни... Но тут, на мое счастье, в кабинет входит новый начальник отдела кадров, человек с блуждающим взглядом и темной улыбкой.

– Эдуард Михайлович, тут товарищ вот справку...

Толком она объяснить ничего не может, а я не успеваю вставить слово. Меня прошиб пот.

– Зачем тебе справка?

– В Баку еду, а там переворот[1]... "Мусават", Народный Фронт, сторонники Муталибова, войска оставляют позиции... Короче, как сказал Алиев, "царит полный хаос". Говорят, "муниципалы" уже на перроне встречают и сразу в Карабах... А со справкой я гражданин России, просто в отпуск приехал...

[1] 14 мая 1992 года Народный Фронт Азербайджана предъявляет властям ультиматум об отмене принятых решений. Митингующие заполняют город. Сторонники Муталибова открывают огонь с крыши гостиницы "Москва". К вечеру следующего дня (20:00) практически все жизненно важные объекты Баку находятся под контролем НФА.

– ...думаешь, справка твоих соотечественников остановит?
– ухмыляется.

– Мне самое главное до Баку добраться и с вокзала быстрее рвануть. А улицы меня... да я там каждый двор проходной знаю.