Фрау Беата и ее сын

Шницлер Артур

— Солнечную ванну? Да ведь солнце заходит, баронесса, и гораздо приятнее гулять у озера.

Фортуната поднялась, прислонилась своей тонкой красивой фигуркой к перилам балкона и ответила несколько торопливо, что сама она предпочитает гулять в лесу и в особенности ей нравится дорожка, которая ведет в самую глубь леса. «Что за нелепость!» — подумала Беата и вежливо спросила баронессу, почему она в таком случае не поселилась на одной из вилл у окраины леса. Баронесса ответила, что она или, вернее, ее муж наняли эту виллу по газетному объявлению.

— Впрочем, — сказала она, — я во всех

отношениях довольна своей виллой. Но не пройдете ли вы сюда, фрау Гейнгольд, — спешно прибавила она, — и не выпьете ли чашку чая вместе со мной и с моей приятельницей?

И, не ожидая ответа, она пошла навстречу Беате, протянула ей свою узкую белую нервную руку и с преувеличенной любезностью провела гостью на веранду; вторая дама продолжала неподвижно стоять у стены в своем широком белом кисейном платье; у нее был мрачный вид, от которого Беате сделалось немного жутко и вместе с тем немного смешно. Фортуната представила ее:

— Фрейлейн Вильгельмина Фаллен — фрау Беата Гейнгольд. Это имя тебе, вероятно, знакомо, милая Вилли.

— Я бесконечно преклонялась перед вашим мужем, — сказала фрейлейн Фаллен очень холодно и мрачно.

Фортуната предложила Беате мягкое плетеное кресло и, извинившись, сама удобно улеглась в прежней позе. Она сказала, что нигде не чувствует себя такой утомленной, точно расплывающейся, как здесь, в особенности днем после обеда. Может быть, причиной этому то, что она не может устоять против искушения и купается два раза в день, причем каждый раз остается целый час в воде. Но когда знаешь столько водоемов, как она, столько морей, рек и озер, то начинаешь чувствовать, что каждая вода имеет свой собственный характер. Так она продолжала говорить, очень топко и чрезмерно изысканно, как показалось Беате; при этом она иногда утомленно проводила рукой по крашеным рыжеватым волосам. Ее длинное белое домашнее платье, отделанное белым кружевом, спускалось с двух сторон низкой кушетки до самого пола; на открытой шее она носила скромную нить мелкого жемчуга. Ее бледное тонкое лицо было сильно напудрено, и только кончик носа краснел среди общей белизны; темно-красными были также ее, очевидно, накрашенные губы. Беата невольно вспомнила картинку в иллюстрированном журнале, где изображен был висевший на фонаре Пьеро; это впечатление усиливалось у нее еще оттого, что Фортуната полузакрывала глаза во время разговора.

Подали чай и печенье. Разговор оживился, и в нем приняла участие и Вильгельмина Фаллен; она стояла теперь в более непринужденной позе, чем прежде, и прислонилась к перилам с чашкой чая в руках. Разговор от лета перешел к зиме: стали говорить о городе, о театре, о незначительности преемников Фердинанда Гейнгольда и о невозможности забыть слишком рано умершего артиста. Вильгельмина выразила сдержанным топом свое удивление, что можно пережить потерю такого мужа; на это баронесса, заметив удивление Беаты, прибавила простым тоном:

— Ты должна знать, Вилли, что у фрау Гейнгольд есть сын.

Беата взглянула на нее с нескрываемой враждой, и она ответила ей насмешливо-русалочным взглядом. Беате даже казалось, будто от Фортунаты веяло сырым запахом камышей и водяных лилий. В это же время она заметила, что ноги Фортунаты были обнажены и обуты в сандалии

и что на ней ничего не было под ее белым полотняным платьем. Баронесса тем временем продолжала говорить непринужденным тоном, очень гладко и обнаруживая образование; она утверждала, что жизнь сильнее смерти и всегда должна восторжествовать. Но Беате казалось, что с нею говорило существо, у которого никогда не умирал близкий человек. Она чувствовала, что эта женщина никогда никого не любила: ни мужчины, ни женщины.

Вильгельмина Фаллен вдруг поставила свою чашку.

— Я пойду укладывать вещи, — сказала она и, быстро попрощавшись, исчезла в зале, примыкавшей к веранде.

— Моя приятельница возвращается сегодня в Вену, — сказала Фортуната. — Она невеста.

— Да? — вежливо сказала Беата.

— Как вы думаете, что она такое? — спросила Фортуната, полузакрыв глаза.

— Фрейлейн Вильгельмина, вероятно, артистка.

Фортуната покачала головой.

— Несколько времени она действительно играла на сцене, — сказала она. — Она дочь очень высокопоставленного лица. Вернее, она сирота. Отец ее пустил себе пулю в лоб, когда она пошла на сцену. Это случилось десять лет тому назад. И ей теперь всего двадцать семь лет. Она, вероятно, сделает карьеру. Хотите еще чашку чая?

— Благодарю вас, баронесса.

Беата стала глубоко дышать. Пришла решительная минута. Ее черты приняли напряженное выражение, и Фортуната невольно слегка приподнялась. Беата начала решительным тоном:

— Я должна сказать, что не случайно прошла мимо вашего дома, баронесса. Мне нужно с вами поговорить.

— Вот как, — сказала Фортуната, и под густым слоем пудры на ее лице, походившем на лицо паяца, показался легкий румянец. Она оперлась рукой на спинку кушетки и сплела свои неспокойные пальцы.

— Позвольте мне говорить коротко, — начала Беата.

— Как желаете, коротко или длинно. Мне все равно, милая фрау Гейнгольд.

Беата почувствовала раздражение от несколько пренебрежительного тона Фортунаты и сказала довольно резко:

— Я буду говорить очень коротко и очень просто, баронесса. Я не хочу, чтоб мой сын сделался вашим любовником.

Она говорила спокойно; на душе у нее было совершенно такое же чувство, как девятнадцать лет тому назад, когда она должна была отвоевывать себе мужа у стареющей вдовы.

Баронесса ответила с таким же спокойствием на холодный взгляд Беаты.

— Вот как, — сказала она, как бы про себя. — Вы не хотите. Очень жалко. Впрочем, говоря по правде, мне это и не приходило в голову.

— Значит, тем легче вам будет исполнить мое желание, — ответила Беата несколько хрипло.

— Если бы это зависело от меня одной.

— Это зависит только от вас, баронесса. Вы это отлично знаете. Мой сын почти ребенок.

На крашеных губах Фортунаты появилась болезненная складка.

— Какая я, однако, опасная женщина! — сказала она задумчиво. — Знаете ли, почему уезжает моя приятельница? Дело в том, что она хотела провести у меня все лето и ее жених должен был приехать к ней. И представьте себе, она вдруг ощутила страх — страх передо мной. И что же, может быть, она права. Вероятно, я такая: я действительно не могу отвечать за себя.