Франклин Рузвельт
Шрифт:
Непосредственным поводом для обследования было распространение по всей стране анонимной брошюры, в которой заявлялось, что на самом деле Рузвельт болен не полиомиелитом, а сифилисом, что он основал бальнеологический курорт в Уорм-Спрингс именно для того, чтобы скрыть свое заболевание, и имеет наглость принимать ванны вместе с несчастными парализованными детьми {234} .
В результате разносторонней проверки было найдено, что Рузвельт в свои 48 лет имеет здоровье тридцатилетнего. Страховые компании выдали ему полисы на 560 тысяч долларов и при этом заявляли, что готовы даже увеличить сумму страховки
Чуть забегая вперед сразу отмечу, что в 1931 году, когда республиканские деятели потребовали еще одной медицинской экспертизы, причем на этот раз ее должны были проводить подобранные ими врачи, Рузвельт вновь дал согласие. Специалист по внутренним болезням, кардиолог и психиатр пришли к единодушному выводу: «Его здоровье и выносливость таковы, что позволяют ему выдержать любые требования частной и общественной жизни» {235} .
Предвыборная кампания проходила как раз перед отставкой мэра Нью-Йорка, на скандале стремились погреть руки как демократы, так и республиканцы: первые использовали его, чтобы продемонстрировать принципиальность и твердость губернатора, который заслуживает переизбрания, чтобы столь же решительно защищать интересы простых американцев и не допускать беззакония и коррупции; вторые акцентировали внимание на затягивании расследования, на непоследовательности и нерешительности Рузвельта, и пророчили, что в случае избрания на пост мэра неподкупного и компетентного Ла Гуардиа положение мегаполиса чуть ли не сразу же изменилось бы к лучшему.
Для того чтобы противопоставить Рузвельту республиканского кандидата, в штат съехалась партийная верхушка, включая государственного секретаря Генри Стимсона, военного министра Патрика Хёрли, заместителя министра финансов Огдена Миллса. Они энергично агитировали за ветерана и героя мировой войны Уильяма Донована, в свое время воевавшего в чине полковника на Западном фронте, получившего много наград, заслужившего кличку Дикий Билл за храбрость и самоотверженность, а после войны ставшего советником Г. Гувера, однако их усилия оказались тщетными.
Выборы 1930 года явились новой важной победой Рузвельта, который был переизбран большинством в 725 тысяч голосов, из них свыше 550 тысяч принадлежали мегаполису. Хотя республиканцы понесли урон по всей стране, их поражение было особенно ощутимым в штате Нью-Йорк. Результаты Рузвельта намного превосходили даже феерические победы его предшественника Эла Смита. С этим успехом должны были считаться не только республиканцы, но и однопартийцы нью-йоркского губернатора, которые ранее относились к нему несколько настороженно. По требованию Рузвельта все празднества по случаю переизбрания были отменены. Церемония вступления в должность обошлась в 3,5 тысячи долларов — в шесть раз дешевле предыдущей. Администрации были даны указания о строжайшей экономии.
В этих условиях шеф Таммани-холла и руководитель нью-йоркских демократов Джеймс Фарли смог круто сменить курс. Он согласился выступить с заявлением, текст которого написал Луис Хоув. «Я не вижу, как мистер Рузвельт сможет избежать участи стать следующим партийным кандидатом в президенты даже в том случае, если никто и пальцем не шевельнет, чтобы это осуществить», — было сказано человеком, который еще недавно считал Рузвельта нежелательным выскочкой {236} .
Понимая, что это лишь красное словцо, что немало сил и средств потребуется затратить на достижение
Конечно, это звучало немного смешно — предложить переночевать в его доме, потому что ему предстоит президентская кампания! Но, с другой стороны, такое внезапное заявление свидетельствует о том, что Рузвельт находился в состоянии подлинной эйфории и до глубины души хотел, чтобы его радость сполна разделили самые близкие люди, которым он был во многом обязан своей победой.
Боевое настроение проявлялось во всём. Нервное возбуждение даже положительно повлияло на состояние здоровья. Франклин сократил свое пребывание в Уорм-Спрингс с трех месяцев до шести недель. При одном из очередных осмотров лечащий врач сказал пациенту, что у того грудь шире, чем у боксера-тяжеловеса Джека Демпси, чемпиона мира с 1919 по 1926 год и одного из самых популярных боксеров в истории США. Рузвельт ответил: «Демпси бывший, а я нет» {238} .
Такого рода сведения проникали в прессу (несомненной была вполне сознательно организованная утечка информации) и создавали впечатление, что Франклин Рузвельт в основном выздоровел, его тяжкое заболевание осталось в прошлом, он теперь не калека, которого следует жалеть, а физически полноценная личность, способная нести нелегкий груз государственных обязанностей, а его хромота — малозначительный результат перенесенного заболевания.
В политическом отношении позиции Демократической партии и Рузвельта как ее возможного кандидата на президентский пост были теперь сильны как никогда.
Робкие антикризисные мероприятия Гувера не давали результатов. Более того, введенный в 1930 году тариф Смита—Хоули так поднял ввозные пошлины на зарубежные товары, что они стали фактически запретительными. Администрация Гувера оправдывала эту меру, приведшую к резкому повышению цен на внутреннем рынке, тем, что американские товары становятся конкурентоспособными за рубежом. Но ответом было повышение тарифов в странах Европы. Между государствами, даже благожелательно относившимися друг к другу, фактически разразилась таможенная война, которая еще углубила мировой кризис.
К 1931 году повсеместно созрело требование немедленного оказания правительственной помощи неимущему населению. Примеры такого рода были за рубежом. Более того, Гуверу рассказывали о деятельности TERAв штате Нью-Йорк и в связи с этим упоминали о смелости, с которой местный губернатор пошел на административное вторжение в хозяйственную жизнь.
Президент, однако, оставался непреклонным. Он упорно повторял, что не желает отказываться от традиционной американской веры в индивидуальную ответственность, что прямая помощь сделает людей зависимыми от правительства и подорвет их способность зарабатывать себе на жизнь. Для нормальных обстоятельств это были вполне логичные суждения. Однако теперь были иные времена, и с этим следовало считаться не только из гуманных соображений, но и из политического прагматизма.