Франклин Рузвельт
Шрифт:
С Саудом Рузвельт заговорил об участии американских фирм в добыче нефти на территории его страны и о заинтересованности США в закупке этого ценнейшего сырья в сыром или первично переработанном виде, на что получил вполне благоприятный ответ. Когда же речь зашла о возможном переселении в Палестину евреев, которым удалось выжить в гитлеровской Европе, король оказался неумолим. Президент пытался убедить собеседника в справедливости создания в Палестине еврейского национального очага. Саудовский монарх пришел в возбуждение и стал сыпать обвинениями в адрес уже проживавших в Палестине евреев: они, мол, процветают только благодаря миллионам долларов, поступающим из Америки, их вооруженные формирования нападают на арабов и стремятся
Присутствовавший на приеме советник президента Бернард Барух позже рассказывал Эллиоту Рузвельту: «Из всех разговоров, которые он (президент. — Г. Ч.)имел в своей жизни, наименьшее удовлетворение он получил от беседы с этим арабским монархом» {732} . В завершение переговоров Рузвельт дал обещание не санкционировать никаких мероприятий США, враждебных арабскому народу.
Когда «Куинси» встал на рейде в египетской Александрии, на борт вновь поднялся Черчилль. Это была последняя из многочисленных встреч двух лидеров в военные годы. «Мы расстались очень трогательно. Я чувствовал, что его связь с жизнью стала тоньше», — написал сэр Уинстон в мемуарах {733} .
Временами самочувствие Рузвельта улучшалось. Приближение конца войны в Европе, договоренность с СССР по поводу войны против Японии, промышленное процветание Америки — всё это будто прибавляло сил. Порой даже плоские шутки доставляли ему удовольствие. Джонатан Дэниелс, сын бывшего военно-морского министра, ставший теперь административным помощником президента, рассказывал, что был свидетелем неудержимого хохота шефа над незамысловатым анекдотом, в котором пьяница уверял, что он совершенно трезв: «Если бы я был пьян, я сказал бы, что у кошки, которая входит в эту дверь, четыре глаза, но я вижу, что у нее только два». — «Вы правы, сэр, — ответил бармен, — но эта кошка не входит, а выходит с высоко поднятым хвостом» {734} .
«Куинси» причалил к американскому берегу 27 февраля, Рузвельт тотчас же поездом отправился в Вашингтон, а уже 1 марта выступил на совместном заседании обеих палат конгресса с докладом о Ялтинской конференции. Это было его последнее публичное выступление. В соответствии с регламентом за председательским столом находились вице-президент Трумэн в качестве председателя сената и председатель палаты представителей Сэм Рейбёрн. Торжественно войдя в зал заседаний и остановившись в дверях, привратник зычным голосом провозгласил: «Президент Соединенных Штатов Америки», а вслед за этим в проходе появилась коляска Рузвельта. Все присутствующие поднялись со своих мест. Раздались аплодисменты.
Хотя на многих конгрессменов выступление Рузвельта произвело тягостное впечатление — его голос стал невыразительным, потерял былое богатство оттенков, лицо осунулось, руки, бравшие стакан с водой, дрожали, — содержание выступления, по единодушной оценке, было всё тем же, рузвельтовским — аналитическим, остроумным и вместе с тем предельно простым. Правда, когда оратор отвлекался от подготовленного текста, ему было трудно говорить, голос слабел, иногда понижался почти до шепота, но сами импровизации свидетельствовали о том, что его интеллект оставался всё так же высок.
Президент выступал не стоя, а сидя в кресле, причем счел необходимым принести извинения по этому поводу, напомнив, что у него «десять фунтов стали на ногах» и он только что возвратился из путешествия в 14 тысяч миль. Но тут же он перешел к делу, выразив уверенность в том, что конференция не просто была плодотворной, но стала
Это, безусловно, было сильным преувеличением значения Ялтинской конференции, но такие суперлативы были необходимы Рузвельту и для того, чтобы конгресс одобрил ее решения, и для самоубеждения в правильности сделанного в Крыму. Сложность состояла в том, что по соображениям секретности президент не мог ни слова сказать конгрессменам о достигнутом соглашении по поводу вступления СССР в войну против Японии.
(Рузвельт не разгласил и еще один «ялтинский секрет», полагая, что и депутаты, и население будут недовольны его согласием на то, что СССР будет обладать в ООН тремя голосами, тогда как США — только одним. Только 23 марта, принимая американскую делегацию, готовившуюся к участию в учредительной конференции ООН, он признался в этом и попросил учитывать и разъяснять другим, что Украина и Белоруссия понесли особенно тяжелые потери во время войны.)
Немало внимания было уделено германскому вопросу. Президент подчеркнул, что безоговорочная капитуляция не означает ни разорения, ни порабощения немецкого народа; ликвидации подлежали лишь нацистская партия, германский Генеральный штаб и другие воинские формирования, которые «слишком часто сотрясали мир на Земле».
Обратившись к сравнительно недавней истории, Рузвельт вспомнил итоги Первой мировой войны: «Двадцать пять лет назад сражавшиеся на фронте американцы ожидали от государственных деятелей завершения работы по строительству мира, за который они воевали и страдали. Тогда мы не оправдали их надежд… Мы не имеем права вновь обмануть их надежды и ждать, что мир образуется сам собой… Мы предлагаем заменить всё это (недееспособную Лигу Наций межвоенного периода. — Г. Ч.)универсальной организацией, в которой будут иметь возможность объединиться все миролюбивые страны» {735} .
Судя не только по высказываниям самого Рузвельта, но и по мнению его родных и близких, помощников и государственных деятелей, он вполне искренне считал соглашения, достигнутые в Крыму, серьезной базой для скорейшего победоносного завершения войны и основой послевоенного мироустройства. Конечно, у президента были сомнения в прочности этого порядка, но он не раз в связи с соглашениями в Ялте повторял латинскую поговорку: Feci quod potui, faciant meiiora potentes(«Я сделал всё, что мог; пусть другие сделают лучше»).
Между тем война в Европе шла к завершению, несмотря на продолжавшееся ожесточенное сопротивление германских войск.
В январе 1945 года с санкции президента США и премьер-министра Великобритании начались массированные круглосуточные ковровые бомбардировки Берлина. Погибло до пятидесяти тысяч человек, были разрушены многочисленные памятники культуры. Город превратился в руины. 13—15 февраля американские и английские самолеты осуществили ряд налетов на Дрезден, стремясь причинить городу наибольшие разрушения. Около четверти промышленных предприятий и почти половина остальных зданий, в том числе жилые дома были уничтожены или серьезно повреждены, парализовано движение городского транспорта, погибли, по разным оценкам, от 25 до 200—250 тысяч человек.