Франчиска
Шрифт:
Так разглагольствовала Франчиска, окруженная, словно кольцом, тяжелым молчанием Килиана, который не смотрел на нее, не отвечал ей, как будто он был совершенно один, и кольцо это, казалось, сжимается все больше и больше. Не желая признать себя побежденной полнейшим равнодушием Килиана, которое давило ее, словно камень, она продолжала говорить, стараясь быть сдержанной и холодной.
— Да, да, она буржуазна до глубины души. Это интересное, но не столь уж необъяснимое явление, если иметь в виду… — Килиан мысленно улыбался, слыша эти холодные нравоучительные фразы, которые Франчиска произносила, то покачивая правой ногой, то рисуя пальцем на стекле какие-то невидимые фигуры. — …если иметь в виду резкий и, что более важно, болезненный переход этой женщины из одной среды в другую, в ту, которая представлялась для нее запретной. Это явление
Франчиска резко, по-детски, дернула правым плечом, сохраняя в то же время неподвижное, холодное выражение лица многоопытного человека, то выражение, которое она сознательно предписывала себе. В этот миг Килиан одним взглядом проник в самую глубь ее существа, словно через толщу зеленоватой и прозрачной воды, и то, что он неожиданно увидел, потрясло его, схватило будто тысячью рук, хотя по внешнему его виду, все такому же хмурому, ничего нельзя было заметить.
— Они мои друзья, — видя, что Килиан даже не шевельнулся, продолжала Франчиска, ощущая все возрастающее напряжение этой их первой немой схватки. — Возможно, что тебе это вовсе не кажется столь интересным, но, уверяю тебя, это только по моей вине. Я очень плохо рассказываю, как-то отрывочно, порой даже все перевираю. Почему я дружу с ними? Очень просто: это льстит моему самолюбию. В нашем довольно странном трио я самая сильная. Тебе не кажется, что я слишком хвастлива? — Килиан и на это не ответил, и она продолжала: — Да, я самая сильная, и порою мне становится их жалко за их горькую бесплодную судьбу людей, раздавленных, слабых, которых даже самый лучший друг эксплуатирует, обирает и в конце концов убьет… Да, нет смысла быть фальшиво сентиментальной: убьет тем, что покинет их. А порою я убеждена, что все это они прекрасно понимают, и тогда мне кажется, что на меня глядят с такой подозрительностью и враждою, с какой довольно часто смотрели на меня дома. Тогда я без всякого страха пристально смотрю на них, и они прячутся, она за спину своей вечной педантичности, а он прикрывается какой-то расслабленностью, тонким скептицизмом. Да, это их убежище. Сначала они на меня производили впечатление, они казались мне сделанными из настоящего серебра, но не прошло и года…
— Ты где работаешь? — вдруг прервал ее Килиан.
— На медпункте тележечного цеха, — быстро ответила удивленная Франчиска.
— Тебе где сходить? — Килиан встал.
— На конечной.
— Очень хорошо, а мне на следующей. Спокойной ночи. Еще увидимся.
Он протянул ей руку, которую она машинально пожала, еще не оправившись от изумления: более получаса она говорила с ним, и вдруг он так внезапно ее покидает.
Так прошел их первый вечер.
На другой день после того вечера, который Килиан провел в Парке Свободы с фельдшерицей, когда она начала рассказывать о том, как порвала со своим классом (а этот рассказ будет тянуться до конца книги), он позвонил ей по телефону и сообщил, что не может с ней встретиться. Франчиска знала, что в подобных случаях он задерживается в городе на целый день, потому что, если он был на заводе, то обязательно, хотя бы раз, забегал взглянуть на нее, как бы ни был занят. В этот вечер она звонила ему, и последний звонок был поздно ночью, но его все не было дома. Утром он сам позвонил ей, пользуясь любезностью семьи, жившей с Франчиской в одной квартире и имевшей телефон, и предупредил, что зайдет после обеда, так как Франчиска работала в этот день во вторую смену.
Около четырех часов Килиан направился в тележечный цех. Проходя мимо железобетонного каркаса вновь строящегося инструментального цеха, он оказался свидетелем маленького происшествия. В углу нового цеха высилась куча старых железнодорожных рельсов, сложенных здесь еще год тому назад. Человек пятнадцать чернорабочих-сезонников перетаскивали эти рельсы за вагонный цех. Как раз в тот момент, когда Килиан
Франчиска, кончив перевязывать какого-то рабочего, подошла к раненому, лежавшему на кушетке, и осмотрела рану, тянувшуюся вдоль большой берцовой кости. Рана оказалась поверхностной. Франчиска промыла ее, продезинфицировала, в то время как Килиан сидел на табурете и наблюдал за ней. Раненому было лет тридцать, но он принадлежал к тому разряду людей, которые выглядят несколько старше. Был он высокий, худой, костлявый, смуглый, лицо его избороздили морщины. Руки с огромными, словно расплющенными ладонями выглядели непомерно длинными. Но человек этот производил впечатление необычайно сильного.
Обработав рану, фельдшерица села к столу и стала заполнять регистрационную книгу.
— Как зовут? — спросила она потерпевшего.
— Ион Купша, — прозвучал ответ.
— Где работаешь?
— Во дворе, на монтаже, — глухо проговорил Купша.
— Чернорабочий, сезонник, — добавил Килиан.
— Сезонник, — повторил Купша, не взглянув на Килиана.
Девушка снова подошла к рабочему и принялась бинтовать ему ногу. Купша спокойно следил за ее руками, но когда нога была уже наполовину забинтована, он остановил Франчиску.
— Смажьте немножко маслом! — попросил он хмуро.
— Чем смазать? — переспросила фельдшерица. — Маслом?
— Мазью, помажьте мазью, — тихо пояснил он, глядя вниз, на конец бинта, который держала в руках Франчиска. Взгляд его был таким неподвижным, что глаза казались закрытыми. Веки его изгибались толстой складкой под прямыми и блестящими бровями.
Девушка некоторое время неподвижно смотрела на него, потом вняла просьбе и принялась разматывать бинт. Килиан не отрываясь смотрел на рану, на то место, где кожа была содрана, отчего она походила на сплющенный яркий цветок.
— Зачем тебе нужна мазь? — спросил Килиан, но Купша ему не ответил.
Франчиска наложила на рану кусочек бинта с мазью. Купша следил за ее руками и, кажется, был доволен их механическими, не слишком торопливыми движениями.
Окончив перевязку, Франчиска сказала:
— Полежи с полчасика на кушетке и отдохни. По правде говоря, тебе бы не стоило сегодня работать.
— До каких пор вы там работаете? — спросил Килиан, заметив, что Купша собирается уходить.
— Пока не стемнеет.
— Можешь оставаться, — сказал Килиан, — сегодня не имеет смысла идти на работу. А то еще сломаешь ногу.
— Начальник считает все наши рельсы, — отозвался Купша, — так что я уж лучше пойду.
— Лучше не ходить, — как-то устало проговорила Франчиска. — Вот видишь, ты хромаешь. Можешь упасть, еще хуже будет.
— Ничего, — пробормотал Купша, — скоро пройдет.
Франчиска стала готовить шприц, чтобы сделать укол работнице, уже ожидавшей ее, и не слушала больше Купшу.
— Можешь еще посидеть здесь, — повторил Килиан, видя, что тот все еще намеревается уйти.
Говорил он с кажущимся равнодушием, почти не глядя на рабочего, но Купша чувствовал, что Килиан проявляет к нему внимание, и хотел избавиться от этого внимания, как от чего-то бесполезного.
— Я пойду, — произнес он доброжелательно и слегка кланяясь, — я пойду, а то мне срежут оплату. Вот только сделаю несколько шагов…
— Приходи завтра на перевязку и не прикасайся к ране! — бросила ему вслед, не глядя, фельдшерица.
Купша слегка поклонился вместо ответа и вышел. Спустя несколько минут вслед за ним вышел и Килиан. Когда он подошел к куче рельсов, то увидел, что Купша уже поднял рельс вместе с парнишкой лет семнадцати, худым и лохматым, и они оба несут его к тому месту, где нужно было аккуратно сложить. Килиан взобрался на другую кучу рельсов, закурил и стал дожидаться их возвращения. Между двумя рядами цехов громыхал старый локомотив с дизельным мотором, таща за собой два вагона. Пожилой машинист, одетый в чистый комбинезон, вылинявший от многочисленных стирок, стоял, высунувшись из окошечка, и равнодушно взирал на суету заводского двора. Его маленькое сморщенное и дряблое лицо словно расплылось в улыбке, на нем, казалось, застыло странное выражение детской радости.