Франчиска

Бребан Николае

Спустя месяц у Купши, который оказался на побегушках у Скарлата и братьев Попеску, уже не оставалось ни минуты свободного времени, хотя обычно ученику-электросварщику особенно нечего было делать, поскольку работа его состояла в том, чтобы, надев защитную маску, наблюдать за сваркой, которую вел опытный мастер. Однако для Купши после десятичасовой физической работы на заводском дворе или после полевых работ, на которые он дома нанимался как поденщик, беготня по поручениям казалась детской игрой, а те три дня, когда он должен был ходить на курсы, представлялись ему отдыхом, который он использовал полностью. Что касается записей на занятиях, то с этим у Купши обстояло плохо: писал он с трудом и вообще старался не писать. Но ему повезло: гимназист Филипеску, который скучал на занятиях, потому что преподавание всех предметов было приспособлено к общему низкому уровню учеников, заметив, что Купша за целую неделю исписал всего лишь полстраницы по всем предметам, пообещал ему вести записи вместо него, на что Купша, естественно,

согласился. Таким образом к концу курсов, продолжавшихся шесть месяцев, у Купши были полные конспекты всех уроков. Но он вовсе не испытывал никакой признательности к Филипеску, так как воображал, что, передавая в пользование другому свои тетради и карандаши, он делает ему одолжение, а ему самому надлежит сидеть спокойно, опершись локтями о стол и полузакрыв глаза. После того как Купшу несколько раз вызывали к доске и он продемонстрировал полное незнание предметов, Филипеску, то ли от скуки, то ли сжалившись над этим молчаливым крестьянином, начал повторять с ним все уроки. Филипеску говорил громким голосом, а Купша отвечал ему или слушал с каким-то снисходительным удивлением, поглядывая сквозь полуопущенные веки на живого, маленького, говорливого паренька, который суетился возле него, словно дрозд, пытаясь вдолбить ему в голову то, что он мог прекрасно прочитать и в тетради. Однако в тетрадь Купша никогда не заглядывал, а Филипеску доставляло явное удовольствие объяснять ему, делать для него записи и чертежи, по три-четыре раза повторять одно и то же таким сложным языком, что Купша вообще переставал что-нибудь понимать, но снисходительно слушал, чтобы самому поменьше двигаться, говорить и думать. Думать он, однако, думал, но не на занятиях, а в общежитии, и думал о своих двух дочках, которые в стареньких цветных платьицах бегали где-то далеко-далеко, о своем полупарализованном тесте, который целыми днями сидел на завалинке и проклинал кур, о своей теще, еще довольно молодой женщине, которая невзлюбила младшую внучку, Ленуцу, так похожую на него, Купшу, и обделяла ее, как только могла, и в еде и в одежде и не упускала случая наказать ее; думал он и о жене, которая с утра до вечера, выбиваясь из сил, работала, но была голодная, видел ее круглые испуганные глаза, слышал ее жалобный голос.

На протяжении первого месяца Килиан несколько раз заглядывал в бригаду Скарлата, но к Купше он обращался редко, чаще делал вид, что не замечает его. Прошло, наверное, недели три с того дня, как Купша стал учеником сварщика. Как-то Килиан что-то сказал Купше и вдруг с удивлением заметил, что тот ответил ему весело, даже чуть-чуть насмешливо. Купша вновь стал упрашивать Килиана, чтобы тот дал распоряжение не вычитать из его стипендии денег за питание и общежитие. Килиан и на этот раз попытался убедить его, что не может дать такого распоряжения, и в первую очередь потому, что вообще не отдает никаких приказов. Однако Купша снова иронически и недоверчиво посмотрел на него.

— Хорошо. Но почему ты думаешь, что я должен заботиться о тебе больше, чем обо всех остальных? Ты кто мне, сват? Детей я у тебя крестил?

— Зачем детей крестить? — ответил Купша и засмеялся. — Но если вы захотите, вы все сможете…

— Ладно, ладно, предположим, что я смог бы! — прервал его Килиан. — Предположим, что я что-то могу, но что я сделаю для тебя? Какое такое особое отношение может быть у меня к тебе, когда на заводе есть определенные правила, которым все подчиняются?..

Глаза у Купши поблескивали, и он смотрел на Килиана, чуть склонив голову, словно хотел сказать: «Знаем, знаем мы эти законы, ты ведь сам себя выдал: есть у тебя что-то ко мне. На старую работу не позволил вернуться, сюда поставил. Не знаю, что там такое есть, но что-то есть, а раз так, дай мне талоны в столовую, разреши спать в рабочем общежитии, тогда я смогу что-нибудь послать домой, а то там мои голодают…»

Купша глядел на Килиана такими чистыми глазами, что тот удивленно спросил сам себя: «Действительно, что у меня такое с этим человеком? Почему я все время верчусь около него?» Он попытался припомнить, при каких обстоятельствах он познакомился с Купшей. Вспомнил амбулаторию Франчиски, рану на ноге у Купши, потом он увидел его около строящегося цеха, когда тот таскал рельсы, вспомнил и нарядчика, которому приказал освободить Купшу на остаток дня от работы, потом как сам отдал распоряжение не принимать его на работу и как пытался разыскать Купшу в тот день, когда тот получил расчет… Все это так, но когда же он взял на себя ответственность за судьбу Купши?

Килиан настолько погрузился в свои размышления, что повернулся и отошел от Купши, не сказав ему ни слова. Килиан по нескольку раз перебирал в памяти одни и те же картины: амбулатория Франчиски, приход Купши (тут Килиан попытался вспомнить, о чем они тогда говорили), Купша грузит рельсы, нарядчик… Килиан старался как можно полнее, со всеми оттенками восстановить эти сцены, чтобы уловить в конце концов, что же заставило его специально заинтересоваться Купшей, каким-то чернорабочим, каких на заводе были сотни. Но как ни напрягал Килиан свою память, он так ничего и не смог припомнить. Почему он тогда вмешался? И в первую очередь почему он распорядился не принимать Купшу снова на работу? Купша, как и он, был родом из Трансильвании, так же, как и он, пятнадцать лет тому назад, Купша, нищий, униженный, доведенный до скотского состояния,

перевалил через горы в поисках работы и нашел ее здесь, на заводе, и если бы он даже захотел, то не смог бы… Да, да, не нужно все время возвращаться к тому получасу, когда он встретился с Купшей, когда, по сути дела, ничего не произошло. Необходимо проследить все этапы развития собственной мысли начиная с того момента, когда он увидел чуть прихрамывающего чернорабочего, пришедшего на медпункт. Именно там и нужно искать тот поворот, тот необычайный импульс, то откровение… «Да, да! Откровение, откровение, откровение!» — Килиан машинально стал повторять про себя это слово, пока оно не потеряло всякий смысл.

Килиан сидел в кабинете главного инженера завода, который проводил производственное совещание с начальниками цехов, и старался слушать то, о чем там говорилось. Однако он все время отвлекался, напряженно размышляя о Купше, стремясь проанализировать факты, вывернуть их наизнанку, перемешать и снова выстроить в каком-то связном порядке, чтобы вдруг из всей этой фантасмагории извлечь истину, неожиданное заключение, свежее, простое и логическое.

Короче говоря, Килиан, размышляя, испытывал особое ощущение, в котором было не только громадное напряжение, но и предчувствие необычайной радости.

Во время совещания, когда все собравшиеся рассматривали модель дизельного локомотива для лесных разработок, он вдруг вспомнил, что же именно заставило его так заинтересоваться Купшей. Когда Килиан, стоя в стороне, наблюдал за чернорабочими, окружившими нарядчика, который, глядя в свою книжку, распределял наряды на день, он невольно сопоставил эту сцену с другой, виденной им когда-то в детстве: стояла дождливая осень, на опушке леса вокруг лесничего собралась группа крестьян, лесничий держал в руке какие-то листы. Купша и другие чернорабочие и были теми крестьянами, толпившимися вокруг человека, который представлялся им хозяином всех лесов, но на этот раз подобная сцена происходила во дворе социалистического предприятия. Их нужно было заставить вжиться в новую действительность, заставить понять ее, а это было невероятно трудно. Но Килиан взял на себя эту задачу, будто она была неотъемлемой частью его профессии. Так он думал, а значит, и действовал вполне сознательно.

В одной из двух бригад Скарлата работал маленький сварщик со светлыми глазами, почти лысый, на которого Купша не обращал внимания, считая его болтуном. Сварщика этого, по фамилии Карамиху, все любили за простоту и доверчивость. Хотя ему уже стукнуло сорок и на руках у него было четверо детей, из которых трое были девочки, Карамиху вел себя так, словно ему не исполнилось и двадцати и жилось беззаботно, как птичке на ветке. Его маленькое лицо с бесцветными глазами и вечной по-детски наивной улыбкой (из-за этой постоянной улыбки на левой щеке у него образовалась морщинка, которой не было на правой щеке) глядело так беспомощно и открыто, что у всех, с кем бы он ни встречался, Карамиху вызывал расположение. Это был человек необыкновенной доброты и честности. Карамиху никто и никогда не видел мрачным или даже грустным. Даже тогда, когда он с серьезным видом торопливо пробегал по цеху в поисках инженера или мастера или брал слово на собрании, все окружающие смотрели на него и слушали с какой-то покровительственной снисходительностью. Члены бригады проявляли о нем заботу: сдавали в починку его вечно стоптанную обувь, если кто-нибудь стоял в очереди за мясом, то брал и на долю Карамиху. Иногда Скарлат вытаскивал из его карманов деньги, которые Карамиху комкал и совал туда как попало, расправлял их, складывал аккуратной стопкой и, вложив в бумажник, вручал хозяину. Карамиху торопливым движением засовывал бумажник в карман и виновато улыбался, словно хотел сказать: «Уж если это вам нужно…»

Даже его жена, тщедушная смуглая женщина, заботилась о нем, как о ребенке, повязывала ему зимой шарф, когда он выходил из дому, никогда не бранила его, если он терял или давал деньги в долг, напоминала, что нужно стричь ногти, всю зиму застегивала на нем пальто, потому что он одевался так торопливо и невнимательно, что пиджак сидел на нем как-то косо, словно улыбаясь вместе со всеми над своим хозяином, а пальто, которое Карамиху только накидывал на себя, топорщилось на его узких плечах и выглядело смешно, как средневековый панцирь.

Сначала Купшу удивляла эта беспомощность вполне взрослого человека, потом же, когда он понял характер Карамиху, а также и то, что все остальные к нему снисходительны, Купша начал его презирать. После того как он увидел Карамиху разговаривающим с Викторицей, сварщицей из одной с ним бригады, Купша окончательно утвердился в своем мнении. Именно к Викторице была прикреплена бывшая уборщица, та худая и мрачная женщина, которая первая из всех учеников начала самостоятельно сваривать рамы. Викторица любила в рабочие часы погулять по заводу, и это вызывало недовольство всей бригады, которая работала дружно и поровну делила заработанные деньги. Викторица была незамужней, и слухи о ее аморальном поведении также заставляли многих членов бригады держаться с ней весьма холодно и на почтительном расстоянии. Только один Карамиху подходил к ней и разговаривал так, как разговаривал и со всеми остальными. И только то, что Карамиху вел себя по отношению к ней вполне естественно, как и по отношению к остальным членам бригады, заставляло рабочих во главе со Скарлатом как-то считаться с ней и терпеть ее в своей бригаде.