Форсайты
Шрифт:
Звякнул дверной звонок, Уинифрид немного переполошилась, возвращаясь в настоящее. Александр пришел рано – а Миллер запаздывает! Под пышными кружевами – кружева опять вошли в моду – сердце ее забилось с неразумной скоростью. На мгновение она подумала кликнуть повариху – единственную из слуг, находившуюся внизу, чтобы та его впустила, но эту мысль отмели десятилетия социальной пристойности. Этого ни в коем случае нельзя, особенно с Александром! Нет, остается единственный выбор – и, когда она подумала о нем, он показался ей вполне пристойным, даже приятным.
Звонок прозвонил во второй раз, и – впервые, насколько она могла припомнить, – Уинифрид, лучисто улыбаясь,
Улыбка ее угасла, когда она открыла дверь не своему особому гостю, а мальчику в ливрее, по виду – из какого-то отеля на Парк-лейн.
– Посылка для Дарси, – сказал он, притрагиваясь к фуражке. Другой рукой он протянул Уинифрид длинный тонкий сверток.
– Ты хочешь сказать, Дарти? – спросила она, нерешительно принимая сверток. Она была без очков, и ей показалось, что на свертке написана ее фамилия, но незнакомой рукой.
– Точно, – кивнул он.
Мальчик помешкал на ступеньке, ожидая вознаграждения за труды. Вместо этого он получил лишь глупое «спасибо», и старая леди закрыла перед ним дверь.
Уинифрид отнесла неожиданную посылку в гостиную, где застала Миллер, наполнявшую графин и выставлявшую на поднос бокальчики для хереса.
– А, вот и ты!
– Да, мадам. Я очень спешила, мадам, но у прилавка столько народу.
– Да-да, – рассеянно сказала Уинифрид, вертя посылку в руках. – Скажи мне, Миллер, я сегодня должна была что-нибудь получить?
– Нет, мадам.
– Ты уверена?
– Да, мадам. Ничего. Кроме того, что вы ждете мистера Баррантеса, разумеется.
Видя, что вопросов больше нет, Миллер проворно выскользнула из комнаты, оставив свою хозяйку перед камином с посылкой в руках.
Уинифрид не знала, открывать ли ей посылку, – посмертный дар Смизер охладил ее интерес к неожиданным подаркам. А все же что-то в этой посылке, в том, когда ее доставили, возбуждало любопытство. Она взглянула на часы. Около двенадцати. Если она не откроет сейчас, ей придется ждать до его ухода. И скорее не из любопытства, а потому, что она не хотела отвлекаться от его общества, старые руки принялись развязывать завязанную бантиком веревочку.
Веревка и бумага снялись на удивление легко, Уинифрид сперва не знала, куда их деть, а потом заткнула за каминный экран. В руках у нее оказалась длинная и плоская коробочка, перевязанная зеленой лентой, под которую была засунута записка. Она вынула записку, не читая, потом сняла ленту и осторожно открыла фиолетовую коробочку.
Внутри, на белом бархате, лежала нитка жемчуга.
– О Господи! – выдохнула Уинифрид. – Какая красота!
Она никогда не видела таких жемчужин – по крайней мере с тех пор, как ее собственные, настолько же прекрасные, прихватил муж. Это, должно быть, ошибка. Наверно, посылка предназначалась все-таки каким-то Дарси. Закрыв коробочку, она нашла очки и развернула записку.
Первое слово, которое она увидела, было оттиснуто наверху: «Дорчестер», отель Александра!
Опять у нее непонятно почему быстро забилось сердце, и она принялась читать, и, пока читала, слышала в ушах темный чарующий голос.
«Дорогая Уинифрид,
Как же мне печально, что я покидаю Вас подобным образом! Я бы остался, будь это возможно, но события в мире – о которых Вы скоро узнаете – обусловили необходимость отъезда. Моя печаль тем больше, что нам есть еще очень много о чем поговорить, много чем поделиться.
Когда
Подозреваю, Вы все еще считаете меня фантазером. Если так оно и есть, я могу лишь надеяться, что, по прошествии времени, Вы будете тепло вспоминать меня, когда взглянете на этот жемчуг, который, вместе с моей любовью, я смиренно Вам возвращаю.
Александр».
«Возвращаю»! При этом слове у нее подкосились ноги, она рухнула в кресло. Потом опять поглядела на письмо и перечитала последнюю строку. Возвращает жемчуг? Но как, если это и на самом деле ее жемчуг, как он попал к Александру? Монти отдал ожерелье испанской танцовщице, когда он… О Господи Боже, но ведь это значит…
Опять она услышала темный голос, говорящий:
«Я не знаю семьи моего отца, он не женился на моей матери…»
Это ведь не… Нет, такое невозможно! Она почувствовала, как у нее сжалось сердце, при одной мысли, что это – правда, несмотря ни на что. Уинифрид сняла очки и схватилась за голову, чтобы унять головокружение. Противоречивые чувства кипели в ней. Получить неожиданно то, что так давно утрачено – утрачено полностью, без всякой надежды, – и в тот же миг потерять то, на что ты совсем не надеялась и только что обрела, – нет, этого ей не вынести! Здравый смысл, флагман всей ее жизни, пошел ко дну, пробитый насквозь этой мыслью. Она следила за тем, как бесследно тонет ее сопротивление. Сердце подняло свой флаг – и хотелось ему верить.
«Они не знают о моем существовании, а я о них знаю».
Уинифрид припомнила, что Александр все время казался ей странно знакомым. Имоджин тоже так думала, она это ощутила в тот первый вечер, у Флер. Но если – если это правда – почему он ничего ей не сказал, не дал ей понять, кто он на самом деле?
«Скажите, дорогая миссис Дарти, а вы бы в таких обстоятельствах сказали?»
Так вот, значит, что он имел в виду? Родственники, которых он никогда не встречал, – они сами? Это неправдоподобно, это – какой-то вымысел ее глубочайших и глупейших желаний, и все же – вот они, жемчуга, он их возвращает.
Со всей быстротой, на которую были способны ее худые дрожащие пальцы, она опять открыла коробочку, взяла нить с бархатного ложа, уронила на колени, подняла, расправила в руках. Закатный свет из окна – зрелый, полный желаний, навевающий воспоминания – играл на блестящих жемчужинах, пока они мягко покачивались, вторя дрожанию пальцев.
Сердце ее опять прониклось всей значимостью того, последнего слова, глаза наполнились слезами – она поняла, что это ее собственный жемчуг.
Глава 12
…и нация
Выйдя из отеля, Флер круто повернула в сторону Саут-сквер. Ее гордость была уязвлена как никогда. В душе ее бурлили самые разные чувства, и каждое старалось взять верх над остальными. Она ощущала себя обманутой, она ощущала себя грязно оскорбленной, но главное, она ощущала себя дурой. И где-то в самой глубине останков своего сердца она ощущала себя изменницей. Она так долго хранила верность – верность памяти Джона, своей любви к нему, светлой памяти того, что могло быть, но не сбылось. Теперь она стояла перед неопровержимым фактом: тот, ради кого она готовилась пренебречь этой верностью, хладнокровно ее покинул.