Форсайты
Шрифт:
– Ведь нет? – повторил он.
– Да, но…
И опять он отмахнулся от ее замешательства, как от пустяка, не стоящего внимания.
– Не спорьте, вы же все понимаете, – сказал он, заглядывая ей в глаза, сначала в один, потом в другой, как будто они были разного цвета.
Кэт и не пыталась спорить, но тут он сказал:
– Почему вы не пишете?
Вспыхнув, Кэт вспомнила о своих недавних попытках и вдруг почувствовала, что он читает у нее в душе. Опасный человек!
– Вы покраснели… – заметил он тоном знатока и ценителя вин, который обнаружил, что
И здесь он угадал. В университете у нее этого недостатка не было, краснеть она начала только, попав из студенческого мирка в мир взрослых мужчин.
– О чем можно писать? – с вызовом спросила она, пламенно желая, чтобы румянец на ее щеках погас.
– Ага, – сказал он таким тоном, словно желал наслаждаться своим открытием один. – Достаточно взрослая, чтобы задать этот вопрос, но еще слишком юная, чтобы найти ответ. Но вы его найдете, я уверен.
– Это звучит как проклятие из уст оракула.
– Верно… – Он глядел на нее невидящим взглядом. – …оно самое и есть.
Кэт почувствовала, что в этот миг между ним и ею что-то произошло. Если не лукавить, она знала, что он пытался ей сказать, вернее, что он сумел сказать, хотя произносить слова только что родившегося между ними языка не осмеливалась.
Он снова перенес внимание на бутылку виски.
– Когда вы начали писать? – спросила Кэт, понимая, что надо плыть по течению, иначе не удержаться на поверхности.
– Писать никто никогда не начинает, – процедил он сквозь зубы, и Кэт подумала, что обидела его, но потом поняла, что он просто пытается вытащить пробку, которая никак не поддается. – Вы просто вдруг осознаете, что пишете!
Пробка наконец выскочила, и он с облегчением откинулся на спинку стула. Привычной рукой плеснул в обе кружки виски и подвинул одну кружку Кэт. Она вежливо дотронулась до нее кончиками пальцев и повернула ручкой в сторону.
– На чем вы пишете? – спросил он с таким интересом, как будто от ее ответа зависело что-то очень для него важное.
Кэт с удивлением посмотрела на него.
– Мм? – мягко настаивал он. – Расскажите. Вы, я думаю, купили какую-нибудь тетрадь в переплете и где-то ее прячете…
Нет, с ним надо держать ухо востро! Он словно открыл ее сумочку прямо у нее на глазах и принялся в ней рыться в поисках потайного отделения.
– Вряд ли вы стали бы писать на клочках и обрывках, вы слишком… – он посмотрел на нее поверх своей кружки – он взял себе черную, – выпил залпом виски, поставил кружку на стол и показал в усмешке длинноватые зубы, чувствуя, как спиртное начало действовать, – …слишком разборчивая.
Наконец-то он нашел для нее определение.
– Так что же?
– В бухгалтерской книге, – нехотя призналась Кэт.
– Грандиозно! – воскликнул он и засмеялся горловым смехом. – Великие замыслы зреют в маленькой комнатке! Вы ведь у себя в комнате пишете, верно? Но не в постели? Ради бога скажите, что вы пишете не в постели…
Если раньше, когда он обескуражил
– У меня есть письменный стол.
– Без сомнения, секретер. Bouheur-du-jour [96] .
Он что, издевается над ней? До чего неуловим. Кэт решительно не знала, что можно на это сказать, и, не желая говорить, перевела взгляд на свою руку, спокойно лежащую на столе.
Когда он снова заговорил, то она почувствовала, что он улыбается, и голос его теперь звучал гораздо мягче.
– Да, конторка для дельца, секретер для юной дамы, ром для молодца-удальца…
Наступило долгое молчание.
– Неплохое виски, правда? – спросил он наконец.
Кэт не притронулась к кружке, даже к губам не поднесла.
– Превосходное, – ответила она и посмотрела на него.
И тут на краткий миг завеса, за которой он прятал свои глаза, приоткрылась. Движение было неуловимым, как будто открылись и закрылись створки фотоаппарата, что-то слабо блеснуло и погасло, но Кэт его почувствовала. Казалось, изгой отступил на шаг от края пропасти.
Когда тем же самым туманным лондонским вечером, но немного позже, во все еще «классической» гостиной Флер зазвонил телефон, она почувствовала и облегчение, и досаду. Досаду, потому что она, как ей казалось, почти загнала сына в угол и теперь он будет вынужден дать ей ясный, четкий ответ, не сможет отвертеться; облегчение, потому что догадывалась, каким будет этот его ясный, четкий ответ.
Она поднялась, услышав звонок, и прошла мимо сына, который стоял возле камина со свойственным ему выражением невозмутимой уверенности; «очень молодой» Роджер сидел на одном из кресел с высокой спинкой перед чайным подносом, и вид у него был не столь спокойный и не столь уверенный. Когда Флер взяла трубку, то не услышала гудочков, какие бывают, когда звонят из автомата, потому что звонивший нажал кнопку, соединившись сначала с Тиммз.
– Здравствуй, родная… Правда?.. Не придешь?.. А, у Астрид… нет, нет, пожалуйста… жуткий туман, что и говорить!.. Хорошо, детка… До свидания!
Флер положила трубку.
– Кэт не может вернуться домой из-за тумана, – сказала она не столько потому, что это было кому-то интересно, сколько желая оттянуть возвращение к обсуждаемой теме. – Она останется ночевать у Астрид Бигби, на Бедфорд-сквер.
– Что ж, мама, приятно знать, что у тебя есть хотя бы один разумный ребенок. В наши дни один к двум совсем неплохое соотношение.
Флер пронзила сына быстрым взглядом ясных глаз и снова села на кушетку. «Ребенку», который произнес эти слова, скоро будет тридцать! «Очень молодой» Роджер смотрел на горящий в камине огонь и жалел, что у него нет с собой нюхательного табака. Он хотел заглянуть к Флер на минуту по дороге домой и занести бумаги, но согласился выпить чаю и остался. Это была ошибка; когда клиенты сидят у него в конторе, неважно, родственники или совершенно посторонние люди, они не позволяют себе так открыто пикироваться.