Формула успеха
Шрифт:
Проведя переговоры с руководством нашего швейцарского подразделения, я на набережной, в тени деревьев, имел тайную встречу с доктором Брюммером, эйндховенским юристом, который обосновался в Швейцарии для того, чтобы поддерживать контакты с руководством наших американских подразделений. Я подробно осветил ему наше положение с тем, чтобы он передал эту информацию моим родителям. Компаньоны мои об этой встрече не знали, но я не нарушил данного им обещания не обращаться в нидерландское посольство. Я вполне понимал, почему они на этом настаивали: как было объяснить такие контакты берлинским властям?
Что касается деловой цели поездки, то я договорился обо всем таким
Вплоть до этого времени все выглядело вполне нормально, и тут вдруг случился конфликт. В конце марта в Швейцарии еще лежит снег, и, обговорив дела с нашим швейцарским управляющим, я принял его приглашение покататься на лыжах в Ароза. Однако немцы эту поездку мне запретили. Я настаивал, говорил о том, что мы ведь договорились о полной свободе моего передвижения в пределах Швейцарии. Нет, и все. Даже пригрозили, что арестуют жену и детей, если поеду. Но я уже почувствовал разницу между жизнью в Швейцарии и Голландии. Я глотнул свободы! Так что нервы у меня сдали, и до такой степени, что полдня пришлось провести в постели, в цюрихском гостиничном номере. К счастью, друзья, которых я знавал еще по движению «Моральное перевооружение», навестили меня и помогли преодолеть срыв.
Что ж, жизнь продолжалась. Я сказал моим компаньонам, что, гак и быть, откажусь от Ароза, но раз уж я в Швейцарии, то буду делать все, что делал бы в условиях обычной деловой поездки. В Шо-де-Фонд у нас есть небольшой заводик аппаратуры — я хочу посмотреть, как дела обстоят там. Немцы не возражали, и мы отправились туда поездом. Теплый прием, который нам оказали, пошел мне на пользу. На обратном пути я пощекотал моим любопытным «друзьям» нервы, усевшись в другой вагон, так что они мучились неизвестностью, в поезде я или нет. Годы спустя швейцарцы рассказывали мне, как сожалели, что я не подал жалобы на этих парней. Найти предлог, чтобы засадить их под замок, было бы легче легкого. Но сделай я это, вышли бы осложнения. Конечно, свобода — огромный соблазн, но мне и в голову не пришло бросить семью и наших людей в Голландии на произвол судьбы.
По возвращении в Эйндховен я посетил нашего семейного врача и рассказал ему, что в цюрихской гостинице со мной случилось нечто совершенно мне несвойственное. Совет его состоял в следующем: отдохнуть от всех дел. Так что мы с Сильвией провели некоторое время в маленькой гостинице, расположенной неподалеку от деревушки Марн.
Не успели мы устроиться, как наш отдых резко прервали. В ночь на 30 марта раздался телефонный звонок: бомбят радиоламповый завод! Наутро я выехал в Эйндховен, где убедился, что этот второй налет оказался истинным достижением. Из двадцати трех бомб в цель попали не менее двадцати одной. Разрушения были неописуемые, и, увы, опять пострадали люди, хотя все произошло в нерабочее время и на заводе находилось всего три человека.
Нам так и не удалось найти ответ на один загадочный вопрос касательно этого налета. Мы плохо понимали тогда, что производство радиоламп — и для приемников, и для военных целей — было для немцев так называемым «узким местом». Но для союзников это было совершенно очевидно, и этим-то и объяснялся налет. Но мы знали, однако, что крупнейший филипсовский радиоламповый завод находится в Гамбурге, что располагается он на холме за пределами города и, следовательно,
Я вернулся в наш загородный отель, но вскоре нас потревожили снова. Гаагскому гестапо потребовалось со мной переговорить. Некоторые соображения по поводу того, чем это вызвано, у меня имелись. За несколько дней до того в «Лаке» произошло нечто, о чем меня уведомили по телефону.
Моя теща, госпожа Дигна Виландер-Хейн, которая жила с нами вместе, была яростно настроена против немцев. Зная, что швейцарский консул регулярно курсирует между Голландией и Швейцарией, она бросила в его почтовый ящик открытку, адресованную ее друзьям в Швейцарии, надеясь, что там он отправит эту открытку по почте. На открытке же написала, что все слухи о безобразном поведении немцев в Голландии не просто правда — реальность далеко их превосходит. И подписалась своим полным именем, не забыв указать адрес. Естественно, вся почта бедняги консула проверялась, и открытку нашли.
Гестапо оставить этого без внимания никак не могло. Сначала тещу попытались арестовать в ее гаагской квартире. Поскольку ее там не оказалось, хорошо информированный полицейский явился в «Лак». Тут она и была, сидела в саду. Но едва заметила приближающуюся к ней подозрительную фигуру, как кинулась в кухню, откуда ей уже предостерегающе махала одна из горничных. Затем садом, в сопровождении одной из своих собак, пробралась в домик садовника и сказала его жене: «Вот мой шарф. Надень его. Пойди в сад, сядь там и, если спросят, скажи, что сидишь там весь день». Сама повязала шарф той на голову и, взяв садовника под руку, мирно выплыла с ним на улицу. А после этого бесследно исчезла.
Никто в «Лаке» понятия не имел, где она. В гестапо этого также не знали и бесились от ярости. Взялись допрашивать одну из горничных — никакого результата. Когда кто-то из полицейских обвинил ее во лжи, она сказала: «Вот как? Хорошо! Лгу так лгу!» С полицейскими был местный квислинговец. Он спросил маленького Фрица, которому тогда было три года: «Где бабуля?» У нас в доме бабушку так никто не называл, так что с тем же успехом можно было поинтересоваться у него, где шахиня Ирана.
Но что ни говори, а теща исчезла, и гестаповцы решили меня допросить. Я позвонил им справиться, могу ли приехать на следующей неделе — у меня в Гааге будут дела. Они согласились, так что, видимо, ничего срочного не было.
На следующей неделе меня очень корректно приняли в управлении гестапо в Гааге. Вскоре я сидел напротив некоего господина, перед которым лежала тещина открытка в Швейцарию. Он попросил меня прочесть ее вслух. Я так и сделал, с самым непроницаемым лицом. Мне пришло на ум, что лучше всего сказать, что хотя она и выглядит вполне нормальной, но на самом деле — странноватая, чтобы не сказать больше. Так что с криком: «Вот чепуха!» — я разразился хохотом.
— Почему вы смеетесь? — удивился он.
— Ну, видите ли… — я пожал плечами и постучал пальцем по лбу. — Разве вы не понимаете, что моя теща немного, как бы это сказать?.. И виноваты в этом как раз немцы.
— Как это?
— Ее младший сын погиб в бою. С тех пор она слегка не в себе. Как только увидит какого-нибудь немца, возбуждается страшно.
— Может быть, это и так, но все-таки нам хотелось бы задать ей несколько вопросов.
— Вопросов? Каким образом? Ее же нет.
— Но вы должны знать, где она. Где?