Формула смерти
Шрифт:
– У тебя как-то все просто, по полочкам раскладываешь.
– Что мне остается?
– Заниматься гибелью Смоленского. Забудь о Комове. Почему ты думаешь, что Смоленский оставил ключ к загадке?
– Мне так кажется. Смоленский девять лет назад сделал свое открытие. Незадолго до гибели усовершенствовал его.
– Да уж, сделал… Только мы не знаем, что он усовершенствовал.
– Диск ничего не дал?
– Как ты и предполагал, на нем не шифровка, а хаотично выбранные куски текста.
– Умен был академик Смоленский, тут
– Я сегодня столько кофе выпил, что, мне кажется, скоро он из ушей польется.
– Чай? Минералку?
– Жидкости не хочу. Если нальешь граммов сто коньяку, буду признателен. Хотя и он – жидкость.
– Налью, – сказал Глеб.
Глеб поставил на стол бутылку с коньяком, вытащил из маленького холодильника тарелочку с нарезанным лимоном. Плеснул в один бокал немного коньяку.
– Сам не будешь? – спросил генерал.
– Для спиртного еще рано, – сказал Сиверов.
– Самое оно.
– На здоровье, Федор Филиппович.
– Какое, к черту, здоровье, нервы не на месте! – генерал сделал глоток. – Коньяк хороший.
– Неплохой, – ответил Глеб, – из старых запасов. Когда старую мансарду громили, коньяк уцелел, вот он вам и достался.
– Выпил, и отпустило.
– Выспаться вам надо, Федор Филиппович, это, во-первых, и, наверное, самое важное. Сколько вы уже не спите?
– Вторые сутки.
– Вот видите! Сон – лучшее лекарство, вы сами мне об этом твердили.
– Когда?
– Не помню уже. Часто, Федор Филиппович, повторяли.
– Все ты помнишь, все у тебя учтено.
– Не все.
– Я, между прочим, на тебя рассчитываю.
– И правильно делаете, хотя пока я не знаю, чем вам помочь. Нет у меня четкой версии, одни обрывки, фрагменты, кусочки, которые пока ни во что толковое не складываются.
– Все, Глеб, это мое последнее дело. Я сегодня ходил по кабинету, метался от стены к стене, как заключенный в одиночке, и понял: сдаю, соображать медленно стал, ошибаться. Пора на покой.
– Пчел станете разводить, что ли? – улыбнулся Сиверов. О пчелах Глеб сказал без злости, даже с легкой завистью.
– Пчелы меня не вдохновляют.
– Они мед собирают, Федор Филиппович. Пасеку маленькую сделаете где-нибудь на берегу Оки, я к вам в гости стану наезжать. Будем кушать огурцы и в мед их макать.
– Мне не до шуток. Хоть и мерзавцем был полковник Комов, но все равно, мне его жаль.
– Мне его ничуть не жаль. Единственное, о чем сожалею, не успел он вывести вас на своих шантажистов. Полковник в их игре, насколько мне кажется, был маленькой пешкой, одной ступенькой к цели. Таких ступенек, – Глеб посмотрел в потолок, – думаю, очень много.
– И первая ступенька обвалилась, – сделав глоток коньяка, сказал генерал и вытряхнул из пачки очередную сигарету. – Цель шантажистов не ясна.
– Не совсем обвалилась, кое-что он ведь успел сообщить.
– И что
Мужчины, глядя друг на друга, задумались. Потапчук первым нарушил молчание:
– Что делать посоветуешь мне?
– Надо отследить, кто придет на похороны Комова. Мне кажется, шантажистов интересовал не столько сам полковник, как кто-то из его окружения, на кого он имел влияние.
– Гомосексуалисты, – скривился в отвращении Потапчук, – у них множество подвязок. Могут сойтись вместе и знаменитый кинорежиссер, и сантехник. Любовь, даже однополая, зла. Поди, высчитай, кому дорог был покойный Комов.
– Когда похороны?
– Завтра, – вздохнул генерал, – самое смешное в этой грустной истории, что хоронить придется честь-честью, и награды на подушечках выносить, и салют на кладбище устраивать.
– Сами пойдете?
– Я уже отдал распоряжения, – ответил генерал Потапчук, бережно ставя пустой бокал, – вся церемония под моим контролем, видеосъемку я тоже обеспечил – в три камеры.
– Может, еще налить? – спросил Глеб.
– Давай – пятьдесят граммов.
Братья Комовы никогда не были особенно близки. Даже в детстве. С первого класса Андрей с головой погрузился в учебу, а Сергей, сколько себя помнил, мечтал стать чекистом. Так случается, что человек выбирает свою профессию в раннем возрасте и сознательно идет к ней. Потому у братьев Комовых карьеры удались. Они не распылялись по мелочам на поиски, копали не широко, но глубоко – каждый в одном месте. Когда Сергей получил звездочки полковника, то был самым молодым полковником в управлении. Андрей Борисович стал сперва самым молодым кандидатом наук, а затем и доктором.
Братья никогда не ссорились, потому как им нечего было делить в этой жизни.
«Эх брат, брат… – думал Андрей Борисович, сидя в узком и не очень комфортном кресле салона „Ту-154“, – сколько мы с тобой не виделись? По-моему, год-полтора. Хорошо, что я тогда зашел к тебе в гости, словно наперед чувствовал… – подробностей смерти брата Андрей Борисович не знал, ему позвонила жена Сергея, а потом и Горелов. – Почему я тебе не позвонил, не посоветовался? Что делать с диском, оставленным мне Смоленским? Теперь и посоветоваться не с кем. Но ведь ты не был ученым, какой совет ты мог мне дать? Ты был человеком службы».
В соседнем ряду возле вирусолога Комова устроилась компания молодых людей – крепких, не противников выпить. Вели они себя вполне пристойно, если учесть количество выпитого; во всяком случае, песен не пели, матом не ругались и курили не все сразу, а по очереди. За иллюминатором простиралось темно-синее небо, в котором угадывались звезды, и в то же время яркий солнечный свет лился через стекло.
– Извините, мужчина, – обратился к Комову коротко стриженный парень с тонкой золотой цепочкой на шее, к цепочке был прикреплен крестик, по концам креста сверкали маленькие бриллианты.