Формула огня
Шрифт:
А потом ударил запах, я почувствовал его даже здесь, наверху, подхваченный ледяным ветром. Тяжёлый смрад немытых тел, грязных тряпок, застарелой мочи и болезни. И под всем этим, едва уловимая, приторно-сладкая нотка разложения. Он был почти осязаем, он лез в ноздри, в горло, вызывая тошноту.
Поднял подзорную трубу, руки слегка дрожали, и я сжал окуляры сильнее, злясь на эту непрошеную слабость. То, что увидел вблизи, было ещё страшнее. Река состояла из отдельных, крошечных трагедий. Вот женщина, молодая, красивая когда-то, теперь с серым, как пепел, лицом, она качает на руках свёрток. Вот старик, одетый в остатки
— Боги… — прошептал Штайнер, вставший рядом со мной. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было похоже на маску ужаса. — Это… это не беженцы. Это ходячая чума. Командир, вы должны отдать приказ!
Я опустил трубу, мои ладони вспотели. Поток, который нёс в себе болезни, голод, бунт и смерть. Разум, холодный, расчётливый, кричал то же, что и Штайнер. Остановить. Не пускать. Отгородиться. Но что-то другое, что-то, что я считал давно похороненным под обломками двух войн и сотен инженерных расчётов, сжимало горло. Ведь именно на это рассчитывали тёмные, прекрасный гамбит, любой финал которого для них это победа. Станем затворниками, вся эта толпа умрёт от голода и болезней. Попробуем выбирать, будет бунт и закономерный расстрел, в глазах всех наших соседей, кто ещё жив, мы станем мясниками, такими же как тёмные, можно забыть даже о призрачном шансе на союз.
Мои солдаты молчали. Они смотрели на эту реку, и я видел в их глазах не презрение, не злобу. Я видел в них страх и жалость. Странную, жгучую смесь двух этих чувств. Они видели в них своих матерей, своих детей, самих себя. Видели то, во что они сами могли превратиться, если бы у них не было моих пушек.
— Командир… — снова начал Штайнер, но я поднял руку, заставляя его замолчать.
Я смотрел, как авангард этой реки, самые быстрые, самые отчаянные, приближается к первой линии нашей обороны. К натянутой колючей проволоке, за которой, в наспех вырытых окопах, залегли мои пулемётчики. Они были в нескольких сотнях метров. И они продолжали идти, брести, не разбирая дороги, их пустые глаза были устремлены на наши стены, как на единственный маяк в океане мрака.
— Штайнер, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо, как будто я говорил из-под земли. — Прикажи своим людям держать себя в руках. Ни одного выстрела без моей команды. Пусть подойдут.
Машина заработала. Огромный, бездушный, но до отвращения эффективный механизм, который я спроектировал в своём мозгу, ожил, приводимый в движение сотнями моих солдат, превратившихся в его безликие шестерёнки. План «Фильтр», звучало чисто, почти по-научному. На деле же это был конвейер по переработке человеческого отчаяния, и я был его главным конструктором.
Первый кордон, наша «Красная зона», ощетинился сталью. Три ряда колючей проволоки, намотанной на вбитые в мёрзлую землю толстые колья, перегородили вход в долину, оставив лишь один узкий, метров в пятьдесят шириной, проход. По обе стороны от этого прохода, на склонах, в тщательно замаскированных
В самом проходе, перед ним и за ним, выстроились три шеренги моих лучших «Ястребов». В первом ряду щитовики в кирасах, вторая и третья с винтовками за спиной и короткими штурмовыми тесаками на поясе. Их лица были скрыты стальными шлемами, превращая их в безликую, несокрушимую стену.
Когда первые ряды беженцев, самые отчаявшиеся, самые быстрые, доплелись до этого кордона, они замерли. В их пустых глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на осознание, они упёрлись в стену. Не каменную, а стальную, холодную и безразличную.
Я стоял на небольшой деревянной вышке, возведённой прямо за спинами моих солдат. Рядом со мной был Эссен и несколько связистов с сигнальными флажками. Я взял рупор, усиленный простеньким руническим заклинанием. Мой голос, громкий, металлический, безэмоциональный, ударил по толпе, заставив их вздрогнуть.
— Внимание! Говорит комендант крепости Штольценбург! Вы вошли на территорию герцогства Вальдемар! Дальнейшее продвижение запрещено!
Толпа загудела. Из передних рядов послышались крики, в которых смешались мольба, гнев и отчаяние.
— Пустите! У нас дети! Мы умираем!
— Дайте еды! Воды!
— Мы не враги!
Я дождался, пока волна криков немного спадёт.
— Помощь будет оказана, — продолжил я всё тем же ровным голосом. — Но на наших условиях. Порядок следующий, всё оружие, до последнего ножа, складывается в кучу перед нашими солдатами. После этого вы проходите дальше, группами по сто человек. Любая попытка пронести оружие, любая попытка прорвать оцепление будет расценена как нападение на солдат герцога. И будет подавлена немедленно и без предупреждения.
Я указал на склоны, где мои люди по моей команде сдёрнули брезент с пулемётов. Тусклый блеск их медных кожухов на фоне серого неба был красноречивее любых слов.
— У вас есть выбор, — закончил я. — Либо вы подчиняетесь нашим правилам и получаете шанс выжить. Либо вы умираете здесь. Выбирайте.
Наступила тишина, тяжёлая, давящая. Люди в передних рядах смотрели то на наши винтовки, то на пулемёты, то на своих истощённых детей. Я видел, как в их глазах борется отчаяние с инстинктом самосохранения.
И вот один, здоровенный мужик в кольчуге, с безумными глазами, выхватил из-за пояса топор.
— Да кто вы такие, псы! — взревел он. — Мы умирали там, пока вы тут жирели! Мы пройдём!
Он сделал шаг вперёд, занося топор. Я даже не дёрнулся. Сержант Ганс, стоявший во второй шеренге, сделал короткое, почти ленивое движение. Грохнул выстрел, мужик со стоном рухнул в грязь, выронив топор. Никто не бросился ему на помощь. Этот короткий, жестокий урок был усвоен мгновенно.
И процесс пошёл. Медленно, со скрипом, но пошёл. Первый, самый старый, бросил на землю свой охотничий нож. За ним второй вытащил из-за голенища короткий кинжал. Третий, со слезами на глазах, расстался с фамильным мечом. Через полчаса перед моими солдатами выросла целая гора оружия. Топоры, самодельные пики, дорогие дворянские шпаги, крестьянские вилы. Целый арсенал отчаяния.