Формула Бога
Шрифт:
— М-да, — протянул Томаш. — Однако вы так и не ответили на мой вопрос. Как соотечественники относятся к вашему образу жизни?
Иранка глубоко вздохнула.
— Не очень хорошо, как и следовало ожидать. — Она задумалась. — У женщин здесь немного прав. Когда в 1979 году произошла исламская революция, все резко изменилось. Хиджаб стал обязательным, брачный возраст для девочек установили в девять лет, женщинам запретили появляться на людях в сопровождении мужчины, не являющегося близким родственником, а также путешествовать
— Черт возьми! — воскликнул Томаш. — Женщинам здесь несладко!
— Да уж. Я в то время жила в Париже, поэтому не видела непосредственно все эти постыдные вещи. Но издалека следила за событиями, понимаете? Мои родные и двоюродные сестры держали меня в курсе. И поверьте, я бы не вернулась в девяносто пятом, если б считала, что здесь все будет по-прежнему. В ту пору, повторяю, входили в силу реформаторы, появились признаки либерализации… и я рискнула.
— Но вы же мусульманка?
— Разумеется.
— И вас не шокирует отношение ислама к женщине?
— Пророк Мухаммед говорил, что у мужчин и у женщин права и обязанности разные. — Иранка подняла палец. — Обратите внимание, пророк не сказал, что у какого-то одного пола больше прав, чем у другого, он сказал лишь о том, что они разные. И именно то, каким образом истолковывается изречение Мухаммеда, лежит в основе всех этих проблем.
— Вы полагаете, что Всевышнего на самом деле беспокоит, носят ли женщины покрывало на голове, могут ли выходить замуж в девять, тринадцать или восемнадцать лет и вступают ли во внебрачные отношения? Вы считаете, это Его заботит?
— Да нет же, конечно нет! Но то, что я считаю, не имеет никакого значения. Так устроено это общество, и не в моих силах что-либо изменить, — в задумчивости заметила Ариана. — Ведь ислам — это синоним гостеприимства, великодушия, уважения к старшим, почитания семейных и общинных ценностей. Здесь женщина самореализуется как супруга и мать, у нее своя определенная роль, и все ясно. — Она пожала плечами. — Но если кому-то хочется чего-то большего… тогда… наступает разочарование…
Оба помолчали.
— Вы раскаиваетесь?
— В чем?
— Что вернулись.
— Я люблю свою землю. Здесь моя семья. Вы обратили внимание, какие у нас замечательные люди? Там, за границей, о нас сложилось представление, будто все мы — банда оголтелых фанатиков, которые только и делают, что жгут американские флаги, скандируют антизападные лозунги и палят в воздух из «Калашниковых». На самом деле это далеко не так. — Ее губы тронула улыбка. — Мы даже пьем «кока-колу».
— Я заметил. Но вы не ответили на мой вопрос.
— На какой?
— Вы сами знаете. Не сожалеете ли вы, что вернулись в Иран?
Иранка глубоко вздохнула.
—
— Поиска чего?
— Не знаю. — И вновь она пожала плечами. — Думаю… Я ищу смысл.
— Смысл?
— Да. Смысл, чтобы наполнить им свою жизнь. Я чувствую себя потерянной, остановившейся на пол-пути между Парижем и Исфаханом, на ничейной земле, в неведомом отечестве, не Франции, и не Иране, не в Европе и не в Азии, а одновременно и там и там. Я не нашла еще своего места.
Темнокожий официант-турок с едва уловимыми монголоидными чертами появился в тот миг у их столика, неся на подносе ужин. Перед Арианой он поставил «мирза-гасеми», перед Томашем — «броке», затем наполнил их бокалы напитком «аб-португал», то есть апельсиновым соком. Его они выбрали в честь родины гостя: в конце концов, не всякая страна на языке фарси звучит как название сочного фрукта! За окном уже царила темнота, вдали в ней мерцало уходящее за горизонт море огней. Ночной Тегеран, переливающийся и искрящийся светом, напоминал огромную рождественскую елку.
— Томаш, — негромко сказала Ариана, наслаждаясь соком, — мне нравится с вами разговаривать.
Португалец улыбнулся.
— Спасибо, Ариана. Спасибо, что вы назвали меня Томашем.
VII
Здание — массивный бетонный блок за высокой глухой стеной, обвитой поверху колючей проволокой, напоминало монстра, притаившегося в пышной листве акаций на одной из неприметных улочек Тегерана. Водитель опустил стекло и сказал что-то вооруженному охраннику. Тот, наклонившись к окну машины, быстро осмотрел салон, лица сидевших на заднем сиденьи Арианы и Томаша и вернулся в будку. Шлагбаум поднялся, и машина, въехав во двор, остановилась под сенью раскидистого кустарника.
— Вы здесь работаете? — спросил Томаш, обозревая серое здание.
— Да, — ответила иранка. — Это — Министерство науки, исследований и технологий.
Первым делом приезжему требовалось зарегистрироваться и получить карточку, обеспечивавшую допуск в министерство сроком на один месяц. Процесс этот оказался затяжным. Занимавшиеся оформлением клерки все время мило улыбались и с церемонной любезностью, порой доходившей до абсурда, выказывали Томашу свое уважение и симпатию, что, впрочем, не помешало им заставить португальца заполнить множество анкет и формуляров.
Сразу после получения удостоверения Томаша отвели на третий этаж и представили директору департамента специальных проектов — низкорослому сухонькому человеку с маленькими темными глазами и острой седеющей бородкой.
— С агой Мозаффаром Джалили, — знакомя их, сообщила Ариана, — мы сотрудничаем в этом… ну, в общем… проекте.
— Sob bekheir, — поздоровался иранец, расплывшись в улыбке.
— Добрый день, — ответил Томаш. — Вы координируете проект?