Фонарь Диогена

Брикер Мария

Никита долго молчал, переваривая информацию.

– Муха навозная, – наконец сквозь зубы процедил он. – Правильно Лилька его шлепнула! Только все равно непонятно. Раз она так повелась на его ласки – почему пристрелила? – строить версии относительно смерти любовника жены и вообще говорить на эту тему Никите было очень тяжело, выражение лица его стало таким, словно у него заболели все зубы разом.

– Возможно, она узнала, что Зимин с ней в нечестную игру сыграл, и вспылила, – предположил Шахновский.

– А записка? В ней было сказано, что Лиля полюбила другого и поэтому уходит от меня. Она ушла – и прихватила с собой пистолет! Зачем? Где логика? Не понимаю.

– Логика? Какая, на хрен, у женщины

может быть логика! Ты меня удивляешь, Никита. Всеми поступками баб гормоны движут, импульсы и чувства. Еще у них есть такое качество, называемое чувством вины. Накрывает их частенько это дело, иначе они давно уже всех мужиков перестреляли бы. Ушла Лиля, скорее всего, потому, что обманывать тебя больше не могла. Все бабы, изменив, от чувства вины страдают и мучаются. Не то, что мы.

– Я бы попросил не обобщать! – возмутился Верховцев. – Я Лильке не изменял, даже когда мы в бане с девочками парились, и когда я в Таиланд без нее ездил, и когда ко мне в спортивном клубе девки отпадные подкатывали.

– Да знаю я, ты чист и непорочен. Не об этом речь… Возможно, Лиля, когда записку свою писала, догадалась, что Саша Зимин ее обманывал, поэтому и пистолет с собой прихватила. Может, убивать его она не хотела, взяла, чтобы припугнуть и выяснить истину, а вышло сам знаешь что.

– Почему же написала, что полюбила другого? – разозлился Никита. – Почему не разлюбила, если знала, что Зимин – козел!

– Потому что любовь – зла! – мило улыбнулся Илья, с трудом удерживаясь, чтобы не дополнить это высказывание народной мудростью про те же грабли, на которые Лилечка дважды наступила.

– Мне плохо, Илья, – тихо сказал Верховцев.

– Знаю. Ты, это, держись, друг. Надо жить дальше, другого ничего не остается. Даю установку, – бодро сказал Шахновский. – Завтра ты встаешь пораньше, обсуждаешь с поварихой меню, помнишь наш разговор, да? Закупаешь продукты, начинаешь готовиться к семейному ужину, ведешь себя естественно, словно ничего не случилось. Не переживай, Никита, мы эту сделку заключим, никуда она от нас не денется. А Калистратов пусть сам застрелится от злости.

– Какая, на фиг, сделка, Шахновский! Какой семейный ужин? Лиля ушла! Нет у меня больше жены, а без нее никак нельзя. Бессмысленно. Все бессмысленно…

– Расслабься, все будет пучком, – подмигнул ему Илья. – Вылезай, нам выспаться надо, завтра будет очень тяжелый день.

Никита, бурча себе под нос ругательства, вышел из машины. Шахновский махнул ему рукой и порулил в сторону дома. Настроение улучшилось, тяжесть, лежавшая на сердце мертвым грузом, исчезла. Илья искренне верил, что все будет хорошо. Завтра с утра он начнет основательные поиски Лили, никуда она не денется. Единственная сложность, что никого из сотрудников привлекать к делу нельзя. Не дай бог, случится утечка информации, и тогда все, что он задумал, полетит к чертям. В спецслужбы и к ментам тоже нельзя обращаться – опасно, учитывая, что именно жена друга натворила. Остается только дядька. Феликс – единственный человек, которому можно доверять. Собственно, никто Илье больше и не требуется. Зелинский – настоящий профи, с его помощью можно горы свернуть, не то что дурную, заблудившуюся в собственных проблемах бабу отыскать.

Пистолет жег поясницу огнем. Илья запихнул его за пояс брюк еще в квартире Зимина и прикрыл рубашкой. Хотелось от него поскорее избавиться, не дожидаясь утра. Илья посмотрел на часы: время было позднее, но дядька страдал бессонницей и частенько бодрствовал по ночам. Шахновский, неоднократно видевший помятую и опухшую от недосыпа, недовольную физиономию Феликса, разрешил ему приходить на работу во второй половине дня. В любом случае с утра от Зелинского толку не было никакого, единственное, что он мог, – играть с компьютером в покер и матюгаться на весь офис.

Зарулив по пути в ночной

супермаркет, Илья разжился бутылкой дагестанского коньяка, батоном ливерной колбасы и шоколадкой «Аленка» и направился в гости. Во дворе дома Зелинского, естественно, парковочных мест не оказалось, Шахновский бросил свой «мерс» поперек дороги, удостоверился, что свет в окнах дяди горит, и метнулся в подъезд. Задерживаться надолго в гостях он не собирался и коньяк пить тоже, но выбор его пал на дагестанский отнюдь не потому, что Илья пожадничал купить элитный «Ремми Мартин». Для Феликса ему ничего не было жалко. Просто дядя был патриотом до мозга костей: он принципиально катался на «Жигулях», настойчиво ездил отдыхать в Крым и пил только наши алкогольные напитки. К «нашим» он относил все, что производилось на территории бывших союзных республик – в развал СССР Зелинский верить отказывался и ненавидел все западное. Пожалуй, игра в покер была единственным увлечением дяди, которое он милостиво перенял у врагов-капиталистов. У двери в квартиру Илья притормозил: ему стало крайне неловко. Во-первых, приперся он без звонка, потому что такие вопросы по телефону не решают. Во-вторых, Нина Павловна, жена Феликса, в отличие от мужа, бессонницей не страдала и могла благополучно почивать в это время суток.

– Совсем одичал я с этими трупами, – выругался Илья и тихонько поскребся в дверь в надежде, что чуткое дядино ухо, закаленное службой, услышит звук и Нину Павловну он не побеспокоит.

– Кто там? – раздался из-за двери взволнованный женский голос. Нина Павловна не спала, что Илью немного приободрило.

– Это я, тетя Нина. Простите, что так поздно.

Дверь распахнулась. Нина Павловна, бледная, встревоженная и растрепанная, уставилась на Шахновского, как на привидение.

– Илюша? Что-то с Феликсом? Отвечай! Что-то случилось с Феликсом? Только не обманывай меня, правду говори!

– А дядьки разве дома нет? – тоже разволновался Шахновский. – Я к нему пришел. По важному делу.

– Господи! Как ты меня напугал, – вздохнула с облегчением Зелинская. – Нет его. Он… – Нина Павловна снова вздохнула и улыбнулась: – Проходи, не стой в дверях. – Илья протиснулся в квартиру, Нина Павловна гостеприимно проводила его в кухню, включила чайник. – Феликс скоро придет. Он с друзьями в карты пошел играть, чтоб ему пусто было и друзьям его тоже! – в сердцах бросила женщина.

– Снова запил? – поинтересовался Илья и подумал, что очень не вовремя дядя капитулировал с боевого поста.

Зелинский был запойным алкоголиком, пить мог, не просыхая, неделю-две, потом долго и мучительно выкарабкивался из состояния жесточайшего похмелья, собирал свою личность по частям, маялся угрызениями совести, корил себя за слабость, клялся Нине Павловне, что больше никогда и в рот не возьмет, и действительно прекращал пить на несколько месяцев. Затем он начинал потреблять по чуть-чуть, соблюдая «норму». Этакий самообман, свойственный людям, страдающим алкогольным недугом. Но в определенный момент он опять срывался – болезнь не обманешь и не перехитришь. Главной проблемой было то, что Зелинский наотрез отказывался верить, что болен, и свой недуг отрицал. Приход к нему по делу без пузыря, даже в периоды «засухи», он воспринимал как личное оскорбление. Приходилось проявлять к нему уважение в традиционной форме, что сильно нервировало Нину Павловну – от вида алкогольных напитков женщину начинало трясти, но она ни слова не говорила, боясь оскорбить мужа недоверием. Шахновский Нине Павловне искренне сочувствовал: жить на вулкане, который может взорваться в любую минуту, тяжело, но Зелинская терпеливо все тяготы судьбы сносила. Казалось, что подобное положение вещей ее даже устраивает, ведь каждый раз после запоев Феликс, пытаясь реабилитироваться в глазах супруги, носил жену на руках, пел ей дифирамбы и делал в квартире ремонт.