Фомо
Шрифт:
– Я хотел сказать, что, хочешь ты этого или нет, идет дождь, и льется он как из емкости, что еще может быть здесь неясного? Или ты не знаешь, что значит «Устойчивое выражение»?
Все это он говорил с такой напыщенностью, будто излагал мне тайные знания, доступные лишь его внеземному разуму. И мне жутко захотелось ему врезать. Больше всего меня бесило его спокойствие.
– Устойчивые выражения тем и устойчивые, что их говорят одинаково на протяжении кучи чертовых лет, ясно? А ты говоришь их не так, а значит, это не устойчивое выражение, а хрень собачья! «Хрень собачья» –
– А что, собственно, ты имеешь против моих патлов?
Тогда-то я ему все и сказал. Он сам спросил. Больше мы не виделись. Именно тогда я подумал, что с ним что-то не так. После того случая у меня не осталось сомнений, что он был просто отбитым придурком.
Мы ехали еще несколько часов, прежде чем добрались до нужного городка. Что этому идиоту понадобилось у нас и почему я видел его на улице, если он живет в хреновой туче километров – этого я не мог понять.
Было уже темно, когда жена вдруг подпрыгнула и стала лепетать о том, что вот он, ну вот, это их дом, вот этот вот самый, вот, вот, вот он.
Улица погрузилась в сон, лишь в доме ее подруги горел свет – всего в одном окне, и в нем бесцельно и медлительно двигалась всего одна тень. Фонари гудели, обливая, как из душевой, дорогу тусклым светом.
Мы припарковались, не заезжая в гараж. Повернув ключ и заглушив мотор, я услышал, как отворилась дверь, и из дома вышла спокойной походкой убитая горем жена и мать.
Мы вышли из машины: жена побежала к хозяйке дома, я, как можно скорее стараясь скрыться, пошел за чемоданами к багажнику. Я чувствовал себя лишним и не знал, что делать, что говорить, поэтому решил молчать пока меня не спросят о чем-нибудь.
Уже через час я понял – она меня ненавидит. Она – хозяйка, жена этого олуха, который ухитрился убить себя и своего сына. Она не замечала меня, делала вид, что меня не существует, смотрела сквозь, проходила мимо, не обращалась ко мне и говорила обо всем в каком-то призрачном свете, не обращаясь к деталям.
Мы сидели в просторной и пустоватой гостиной, в которой навалом всякого хлама, оставшегося после смерти идиота, который успел написать завещание, но убил себя и своего единственного наследника. Он рассказал мне об этом после рождения его отпрыска. Сказал, что кое-что завещает жене, а все остальное ему. А потом убил его. И себя убил. Да и жену, в принципе, подумал я, взглянув на ее осунувшееся, мятое скорбное лицо.
Моя жена пошла на кухню готовить кофе, и мы остались со скорбящей наедине, чего я не желал больше всего на свете. Я сидел на диване, который скрипел от каждого моего движения, нарушая нависшую и уже привычную тишину, и поглаживал ладонями свои колени. Она тупо уставилась в одну точку, и на мгновение я подумал о том, что она жутко пьяна. Или под таблетками.
– Cо сливками? – раздался с кухни полный сострадания вопрос.
– Да! – одновременно ответил я с ней, с тем призраком, который сидел со мной
Меня накрыло. Я застыл. Она подняла глаза и тупо на меня уставилась, впервые, наверное, поняв, что я существую.
– мой муж… – начала она, и я понял, что в тупике. Мне придется жалеть, притворяться, пытаться выжать из себя хоть каплю утешительных слов и в итоге не выдержать и сдаться, сделав еще больнее и так разбитому и уничтоженному обстоятельствами существу.
– Да, да, я знаю…
– Мой муж – повторила она, сжавшись и задрожав, а потом застыла, нахмурившись, будто припоминая что-то важное, вдруг вскричала – Мой сын!
Я не мог вынести этого. Из кухни прибежала моя жена и стала утешать ее, но она продолжала кричать одно и то же и ничего не слышала, только рыдала без слез, которых не осталось.
– Принеси воды – с укором поймав мой блуждающий взгляд, сказала мне жена.
Я с радостью покинул гостиную и прошел на кухню. Там было темно, свет не горел, а в закрытых шкафах стояли посуда, стаканы, кастрюли, ждущие, когда нечто коснется их и приведет в движение, а кухня заполнится дребезжанием стекла и железа. Из верхнего шкафчика я достал стеклянный стакан, сполоснул его и наполнил водой. На кухне я был как свой – все они устроены по схожему принципу.
На секунду все замерло, а потом дернулось, и из стакана вдруг выплюнулась вода, а тарелки лязгнули и затихли. Я осмотрелся. Если бы рядом был кто-то, чей недоуменный взгляд я мог поймать, я был бы уверен, что все это действительно произошло. Но я стоял один, вода лилась по-прежнему в стакан, который я по прежнему держал в руке, так что я снова огляделся и решил не придавать этому слишком уж большого значения.
И все же мысли в моей голове, как будто замороженные на пару секунд, вяло оттаивали и начали шевелиться. Даже все тело будто стало выходить из секундного оцепенения, которое нахлынуло вместе с этим странным секундным замешательством. Список мыслей пополнился.
На столе я заметил не разогретые контейнеры с едой, и понял, что жутко голоден. С того момента, как мы уехали из кафе, прошло уже по меньшей мере пол дня, а остановок мы не делали вовсе.
Нашарив взглядом микроволновку и найдя ее там, где она обычно и стоит на кухне, я взял контейнер, где было больше всего еды, и закинул его на пару минут. Вернувшись из гостиной, я нашел уже горячую порцию макарон и какого-то мяса. Спрашивать о мясе, к счастью, было не у кого, и я принялся есть. Есть в одиночестве в чужой кухне. Я нащупал глазами фотографию виновника торжества. И смерти сына. И горя жены. Все это была его вина.
На фотографии он еще не отрастил себе те дурацкие патлы, в которых я видел его в последний раз. Невольно мне снова вспомнился тот случай. Этот чахоточный дождь, то поливающий, как из гидранта, то еле заметный, озеро, испещренное мелким крапинками падающих капель и его мокрые, слипшиеся темные патлы.
Жены тогда ушли в трейлер готовить, его мелкий мальчуган с ними, а мы остались на улице, стояли под козырьком и наблюдали, как прекрасные дни на пикнике под солнцем и с играми медленно сползают в озеро ручьями грязи.