Фома Гордеев

Горький Максим

– Пес с ними, со всеми!
– сказал Фома, равнодушно махнув рукой.
– Что мне до них? Ты как - пьешь всё?

– Почему же мне не пить?

Полуодетый и растрепанный Ежов был похож на ощипанную птицу, которая только что подралась и еще не успела пережить возбуждение боя.

– Пью, потому что надо мне от времени до временя гасить пламя сердца... А ты, сырой пень, тлеешь понемножку?

– Надо мне идти к старику!..
– сморщив лицо, сказал Фома.

– Дерзай!

– Не хочется...

– Так не ходи!..

– Нужно...

– А тогда -иди!..

–

Что ты всё балагуришь?
– недовольно сказа Фома.
– Будто и в самом деле весело ему...

– Мне, ей-богу, весело!
– воскликнул Ежов, спрыгнув со стола.
– Ка -ак я вчер -ра одного сударя распатронил в газете! И потом -я слышал один мудрый анекдот: сидит компания на берегу моря и пространно философствует о жизни. А еврей говорит: "Гашпада! И за -ачем штольки много разного шлов? И я вам шкажу всё и зразу: жизнь наша не стоит ни копейки, как это бушующее море!.."

– Э, ну тебя, - сказал Фома.
– Прощай!..

– Иди! Я сегодня высоко настроен и стонать я с тобой не могу... тем более, что ты и не стонешь, а -хрюкаешь...

Фома ушел, оставив Ежова распевающим во всё горло:

Греми в бар -рабан и - не бойся...

"Сам ты барабан..."-с раздражением подумал Фома.

У Маякина его встретила Люба. Чем-то взволнованная и оживленная, она вдруг явилась пред ним, быстро говоря:

– Ты? Боже мой! Ка -акой ты бледный... как похудел... Хорошую, видно, жизнь ведешь!

Потом лицо ее исказилось тревогой, и она почти шёпотом воскликнула:

– Ах, Фома! Ты не знаешь -ведь... вот! Слышишь? Звонят! Может быть -он...

И девушка бросилась из комнаты, оставив за собой в воздухе шелест шелкового платья и изумленного Фому, - он не успел даже спросить ее - где отец? Яков Тарасович был дома. Он, парадно одетый, в длинном сюртуке, с медалями на груди, стоял в дверях, раскинув руки и держась ими за косяки. Его зеленые глазки щупали Фому; почувствовав их взгляд, он поднял голову и встретился с ними.

– Здравствуйте, господин xopoший!
– заговорил старик, укоризненно качая головой.
– Откуда изволили прибыть? Кто это жирок-то обсосал с вас? Али -свинья ищет, где лужа, а Фома - где хуже?

– Нет у вас других слов для меня?
– угрюмо спросил Фома, в упор глядя на старика.

Вдруг он увядал, что крестный вздрогнул, ноги его затряслись, глаза учащенно замигали и руки вцепились в косяки. Фома двинулся к нему, полагая, что старику дурно, но Яков Тарасович глухим и сердитым голосом сказал:

– - Посторонись... отойди!..

Фома отступил назад и очутился рядом с невысоким, круглым человеком, он, кланяясь Маякину, хриплым голосом говорил:

– Здравствуйте, папаша!

– Здра -авствуй, Тарас Яковлевич, здравствуй...- не отнимая рук от косяков, говорил и кланялся старик, криво улыбаясь, - ноги его дрожали.

Фома отошел в сторону и сел, окаменев от любопытства.

Маякин, стоя в дверях, раскачивал свое хилое тело, всё упираясь руками в косяки, и, склонив голову набок, молча смотрел на сына. Сын стоял против него, высоко подняв голову, нахмурив брови над большими темными глазами. Черная

клинообразная бородка и маленькие усы вздрагивали на его сухом лице, с хрящеватым, как у отца, носом. Из-за его плеча Фома видел бледное, испуганное и радостное лицо Любы -она смотрела на отца умоляюще, и казалось - сейчас она закричит. Несколько секунд все молчали, не двигаясь, подавленные тем, что ощущали. Молчание разрушил тихий, странно глухой голос Якова Маякина:

– Старенек ты, Тарас

Сын молча усмехнулся в лицо отцу и быстрым взглядом окинул его с головы до ног.

Отец, оторвав руки от косяков, шагнул навстречу сыну и -остановился, вдруг нахмурившись. Тогда Тарас Маякин одним большим шагом встал против отца и протянул ему руку.

– Ну...-поцелуемся!..
– тихо предложил отец. Они судорожно обвили друг друга руками, крепко поцеловались и отступили друг от друга. Морщины старшего вздрагивали, сухое лицо младшего было неподвижно, почти сурово. Любовь радостно всхлипнула. Фома неуклюже завозился на кресле, чувствуя, что у него спирает дыхание.

– Эх -дети! Язвы сердца, -а не радость его вы!..
– звенящим голосом пожаловался Яков Тарасович, и, должно быть, он много вложил в эти слова, потому что тотчас же после них просиял, приободрился и бойко заговорил, обращаясь к дочери:

– Ну ты, раскисла от сладости? Айда -ка собери нам чего-нибудь... Угостим, что ли, блудного сына! Ты, чай, старичишка, забыл, каков есть отец-то у тебя?

Тарас Маякин рассматривал родителя вдумчивым взглядом и улыбался, молчаливый, одетый в черное, отчего седые волосы на голове и в бороде его выступали резче...

– Ну, садись! Говори- как жил, что делал?.. Куда смотришь? Это-крестник мой, Игната Гордеева сын, Фома, - Игната помнишь?

– Я всё помню, - сказал Тарас.

– О? Это хорошо... коли не хвастаешь!.. Ну, - женат?

– Вдов...

– Дети есть?

– Померли... двое было...

– Жа -аль... Внуки у меня были бы...

– Я закурю?
– спросил Тарас у отца.

– Вали!.. Ишь ты, -сигары куришь...

– А вы не любите их?

– Я? Всё равно мне... Я к тому, что барственно как-то, когда сигара... Я просто так сказал, -смешно мне... Этакий солидный старичина, борода по-иностранному, сигара в зубах... Кто такой? Мой сынишка- xe -xe -xe! Старик толкнул Тараса в плечо и отскочил от него, как бы испугавшись, - не рано ли он радуется, так ли, как надо, относится к этому полуседому человеку? И он пытливо и подозрительно заглянул в большие, окруженные желтоватыми припухлостями, глаза сына.

Тарас улыбнулся в лицо отца приветливой и теплой улыбкой и задумчиво сказал ему:

– Таким вот я и помню вас, веселым, живым... Как будто вы за эти годы ничуть не изменились!..

Старик гордо выпрямился и, ударив себя кулаком в грудь, сказал:

– Я -никогда не изменюсь!.. Потому -над человеком который себе цену знает, жизнь не властна!

– Ого! какой вы гордый...

– В сына пошел, должно быть!
– с хитрой гримасой молвил старик.
– У меня, брат, сын семнадцать лет молчал из гордости...