Фокус

Миллер Артур Ашер

– Давай, я начну по-другому. Тогда я разговаривал с Финкельштейном.

– Да.

– Я знаю наверняка, что он не собирается переезжать отсюда что бы ни произошло.

– Если у него никто ничего не будет покупать, он очень быстро уедет отсюда. Они не задерживаются там, где нет денег.

– Но у него покупатели в районе четырех кварталов отсюда.

– И у Фронта тоже есть члены в районе четырех кварталов отсюда. Они сделают так что он и гроша в день не заработает.

– Сомневаюсь. Большинство людей не

пойдут за десять кварталов в другой магазин лишь бы насолить ему.

– Они и милю пройдут, если будет подстроено так, что будет стыдно, чтобы тебя увидели выходящим из этого магазина.

– Сомневаюсь.

– Ты можешь сомневаться, но я говорю, что так бывает. В Лос-Анджелесе они везде так делали с евреями.

– Правда?

– Ну да. Ты же не покупаешь у него.

– Да, но… ну, я держусь стороны не потому, что мне так сказали.

– Тогда почему же.

– Ну, я просто не поладил с ним, вот и все.

– Ты ладил с ним, пока Фронт не начал говорить, чтобы ты не ладил с ним, ведь так?

– Ну, нет, я… – Он запутался. Действительно ли он делал именно то, что его заставляли делать. Он не смог сразу вспомнить, когда он решил больше ничего не покупать у него.

– Вот так это и делается, – сказала она. – Люди просто решают, что покупать у него небезопасно и очень скоро он банкрот. А вот что я не понимаю, так это почему ты не пойдешь к Фреду и не расскажешь ему что ты по этому поводу думаешь и не разделаешься со всем этим. Мы напрасно страдаем. Не понимаю, почему ты это не сделаешь.

– Потому что я… ну, я не верю, что Финкельштейн уедет отсюда, пока они не изобьют его так сильно, что он ничего не сможет сделать, кроме как закрыться.

– Ну и?

– Ну… я не думаю, что это правильно. Я хочу сказать, что не знаю хочу ли ввязываться во все это.

– Да, но если они узнают твою точку зрения, тебе не нужно будет ни о чем беспокоиться.

– Но я говорю о том, правильно ли это будет, если они изобьют Финкельштейна?

– Ну, ведь он сам напрашивается, правда? Они то и дело предупреждают его, чтобы он переехал.

– Я знаю, но…

– Когда человека предупреждали, это не то же самое, как если бы они набросились на него без предупреждения.

– Ты не понимаешь, о чем я говорю, – объяснил он, – я задаю себе вопрос правильно ли это с их стороны даже предупреждать его.

– Ну… что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду… ну, возьмем, например, нас. Думаю, ты согласна, что нас предупредили. Фактически два раза…

– Да, и именно поэтому я говорю, чтобы ты шел к Фреду.

– Подожди минуту, дай мне закончить. Нужно посмотреть с обеих сторон. Нас предупредили. Как тебе кажется, теперь они имеют право указать нам, где мы должны жить?

– Да, но ведь мы же не евреи, правда?

Он не мог ее переубедить. Он не знал как заставить ее понять и почувствовал, как непривычен ход его

мыслей и что никто кроме него не смог увидеть происходящее под таким углом. Она продолжала говорить…

– …этот район. Никто не просил его сюда приезжать, правда? Он знал, что в этом районе живут христиане. Ты же не будешь с этим спорить?

– Да, но… Вот что я имею в виду. Если бы был такой закон, я бы сказал, что все правильно. Но это небезопасно, когда какие-то люди сами решают такие вещи.

– Если бы так поступало больше людей, ты бы не задумывался. Вот увидишь, придет время, когда будут особые районы из которых им будет запрещено выезжать, или даже специальные штаты.

– Ну это чушь. Где ты об этом слышала?

– Какое-то время, на Западном побережье об этом все говорили.

– Это у них не выйдет, – нервно отверг он эту мысль.

Теперь она нахмурилась. – Лалли, я тебя не понимаю. Без шуток, я не понимаю тебя. У тебя какие-то мысли.

– Единственная моя мысль состоит в том, что я не желаю, чтобы кто-то выгонял меня из моего собственного дома. Я купил этот дом, я заплатил за него и никто не может указать мне, жить в нем или нет. Тем более не эта банда душевнобольных.

– Если ты сходишь к Фреду, никто тебя не будет выгонять.

– Дорогая, я не собираюсь ползти на коленях к Фреду, чтобы получить разрешение жить в своем доме. И хватит об этом. – Он попытался улыбнуться, чтобы смягчить свой категоричный тон.

Она не поняла. – Ты хочешь сказать, что тебя не интересует, что происходит в квартале, это ты имеешь в виду?

– Финкельштейн никогда никому не мешал. Если бы существовал такой закон, по которому он не мог бы здесь жить, тогда… ладно. Но…

– Как это он никому не мешал? Почему же тогда все против него?

– Ты знаешь, почему они против него.

– Ну а ты, сам, против него? – тихо спросила она.

– Ну, я… да, я хотел бы, чтобы его здесь не было. Но он здесь и я не имею никакого права заставлять его отсюда выезжать.

– Но ты сам попросил его выехать.

– Да, попросил… но… да, я хочу сказать, что я не имею никакого права выгонять его. – Это, в конце концов, было то, что он имел в виду, почувствовал он. И ухватившись за эту мысль, он дотянулся до нее и крепко схватил за руку. – Люди имеют право попроситьчеловека переехать, но они не имеют право заставлятьего переехать.

У него голова кругом пошла. Это тоже было не правильно. Что люди имеют право сделать еврею? Почему он спотыкается на этом когда размышляет на эту тему? Раньше ему было совершенно ясно, что их просто нужно запугать, чтобы они уехали оттуда, где в них не нуждаются. Но теперь эта картина сжала что-то внутри него, и он не мог сказать ни слова, потому что представил помешанные лица в том зале…