Fly

Шуваев Александр

–  Своей уклончивой манерой вы хотите навести меня на мысль, что работаете на Институт Анализа. Вот только беда в том, что я по чистой случайности отлично знаю, что представляют собой их пилоты… Так вот, - у вас не то, что совсем другая, а попросту противоположная манера пилотажа… А еще они просто-напросто не умеют сбивать.

–  Разумеется, - солидно проговорил Дубтах, - Институт организация весьма разветвленная и почти самодостаточная, но и он не может быть всеобъемлющим. При необходимости они привлекают людей со стороны, с совершенно иной подготовкой.

–  Вот и проговорились!

–  Ничего подобного.

–  А звание-то у вас какое, господин Людвиг?

–

 Советник Второго Ранга.

–  Тьфу! Я настоящее спрашиваю!

–  Поскольку в настоящий момент я никоим образом не нахожусь на действительной военной службе, именно это звание является самым настоящим.

–  Ага. Это вы в университете научились летать на этом вашем агрегате и сбивать по восемь самолетов за вылет.

–  Нет, этому меня научили в Третьей Высшей Школе ВВС, по спецкурсу.

–  Это в каком году?

–  Немного позже вас, но не думаю, чтобы у нас с вами были общие знакомые. Кроме того, - моего имени нет в официальных списках.

–  Но за Отечество-то вы малость полетали?

–  И это спрашивает командир "крыла"! И вы можете себе представить сухопутного летунца, будь он хоть семи пядей, садящимся на ваш ипподром?

–  А-а-а… Ну тогда хоть что-то начинает проясняться! Слава богу.

–  Но это же очевидно! Именно поэтому послали меня, а не кого-нибудь похлеще. Только прослужил я недолго…

–  Что так?

–  Ну, официальным поводом было то, что я как-то невзначай придумал новый способ применения одного распространенного вида оружия, и поэтому был отозван именно на этот предмет…

–  Так это вашими стараниями мы получаем все эти высокомудрые инструкции?

–  Нет, что вы. У меня нет никакого литературного таланта, огранка всех этих военнолитературных бриллиантов - не моя стезя, я рудокоп и добываю алмазы. Но сдается мне, что это был только предлог: я ж никуда не вписывался! Под конец они сами настолько запутались с этим экспериментом, что и не рады были, даже при самом высоком бюрократическом покровительстве. В восемнадцать лет! Сержант!! Пилотирует сверхзвуковой истребитель!!! На авианосце!!!!! Представляете себе этот ужас?

И Дубтах нервно облизал губы, сам напугавшись обрисованной картины.

–  Да- а… Аж холодный пот…

–  Так что коленом под зад - на гражданку, и с тех пор, со всеми удобствами, - вольнонаемным. Только вот нанимают почему-то по большей части разные силовые ведомства… А тогда мой старик еще шутил, что я своим присутствием нарушил как минимум двести тридцать три пункта в сорока пяти параграфах разных наистрожайших инструкций… Хотя, с другой стороны, какая ж это шутка?

–  А старик…

–  Он у меня фермер. Богатый скотовод из Тынгу. Ага. Вот вы со скольких лет летаете?

–  С… с…

–  А я - если не с пяти, так уж с шести - точно.

Тут последние препоны, не выдержав напора превосходящей нечистой силы, рухнули, и Дубтах ну, - ф-фсе рассказал: про то, как в возрасте полутора лет забрался в любимый папашин "Вэнд- 200" и запустил двигатель; про то, как в пятилетнем возрасте сдал родителю экзамен по матчасти и пилотажу; про то, как год спустя на оружии (Боги… что я несу!) поклялся папане : "В воздухе - не баловаться. Про то, как свято эту клятву соблюдал в своих, - с этого момента - вполне самостоятельных, - полетах. Брехня ложилась на эпическое полотно его начисто выдуманной жизни широкими, свободными, мастерскими мазками, образуя тончайшие оттенки и детали сочных, тонко подмеченных, достовернейших подробностей, выдуманных прямо на ходу. Лилась из него легко, свободно и безболезненно, как некая жидкость при холере. Брехня била из него пышными, подобными страусиным перьям, струями, как вода

из старинного фонтана. Ой-й, - думал он, - да что ж это я делаю- та? Зачем несу всю эту кошмарную ахинею явно хорошему человеку? Но кто способен бороться с вдохновением? А это, что ни говори, было именно вдохновение. Тут он собрал оставшиеся силы и честно прикусил виртуозно ускользающий язык.

–  Да, - потрясенно сказал Бригадир, - а на каком пароходе вы служили?

–  Боюсь, - Дубтах грустно покачал головой, - я и так рассказал уже слишком много… Я думаю, что такого рода случай вам, при ваших знакомствах, будет не так уж сложно вычислить.

–  Не сказать, чтобы я вам поверил так уж безоговорочно…

–  Вот тебе! Впрочем, - и слава богу!

–  … но дело обстоит таким образом, что ваше вмешательство избавило нас от множества неприятностей. Компьютер утверждает, что без вашего вмешательства наши потери составили бы не восемь, а от тринадцати и до пятнадцати машин даже при самых оптимальных действиях личного состава. Кроме того, - существует и катастрофический вариант, практически сводящийся к гибели всего полукрыла… Вы представляете себе?! В мирное время! З- за этих… А!

–  Так вот, - продолжил он, с поразительной скоростью вернув прежнее душевное равновесие, - я просто обязан послать на вас соответствующее представление. Это, как минимум, Золотой Дубовый Лист вместе с положенной кавалеру, в мирное время, солидной денежной премией. И соответствующие постоянные льготы и выплаты.

–  Не худо бы. Но это, как раз, не сложно: просто- напросто посылаете представление по своему начальству, на некоего пилота, временно прикомандированного к этому кораблю в период известных событий, а они уж передадут по адресу … - ежели не шутите, конечно.

–  Какое там! Вы когда летите?

–  Завтра утром собирался, а что?

–  И не думайте! У вас… У вас в машине неполадки. Среди моих людей есть три-четыре, которые устроят мне "темную", если вас завтра не будет, соответственно, на завтраке в Синей кают-компании.

Наутро, собравшись перед безукоризненно столом (Дубтах выпросил себе во временное пользование парадный мундир без знаков различия, отпарил его, отутюжил, и получилось очень даже да) первым делом помянули погибших:

–  Мы - бесполезный народ, - заявил, стоя с бокалом, Бригадир и, не обращая внимания на глухой ропот недовольства, продолжил, - более того, мы народ попросту вредный. Мы жжем дорогое горючее, гробим дорогие машины, треплем форму и казенные ботинки и при этом не сеем, не строим, не шьем и не лечим. На нас уходят бешеные деньжищи, хотя войны никакой нет и, слава богу, в самое ближайшее время не предвидится. Почему же нас, однажды взявшись - да не разгонят? Почему? Да только потому, что время от времени находятся те, кто сразу и с лихвой оплачивают все наши долги за все, и ни один крахобор не скажет, что ему за его деньги недодали… Потому что тогда уже мы спросим его, во сколько серебрянников, сухих пайков и комплектов одежки оценивает он свою собственную шкуру. Так выпьем же за четверых, что оплатили все наши долги…

Тут все выпили, но он продолжил:

–  И не будем жалеть их, потому что они сами избрали себе род смерти на пути воинов. Будем по ним скучать, а потом - увидимся.

Было и еще несколько официальных выпивок, но Дубтах чувствовал: нечто назревает. И тогда поднялся его сосед справа и произнес:

–  С-шс-са-а… Господа офицеры, позвольте мне представить вам моего соседа.

Все поднялись разом, хором отвечая на словесные формулировки соседа:

–  Не хотим помнить лица его. Не хотим знать имени его. Потому что ведомы нам дела его, и по свету их узнаем его.