Флора и фауна
Шрифт:
Я почти ненавидела свою физиономию за элитные черты благородного и утонченного существа… в котором и грамма этого самого благородства не было. Обман, сплошной обман манящих губ и чистых огромных глаз, густых ресниц, бровей вразлет. Гиблых в своей красоте для мужчин и еще более губительных для меня. Я ничуть не солгала Ивану, сказав, что красота — это проклятье. Зависть она рождает у подруг и толкает тех на подлости, заставляя отречься от дружбы. И все равно ты останешься виновата, даже если права. Говоришь — кокетничаешь, улыбнулась — флиртуешь, нахмурилась — загордилась, вспылила — заносчивой стала. Мальчики толпой за
Для женщин я соперница, опасная и заносчивая тварь.
Для мужчин вожделенная игрушка, одно из заманчивых приобретений, бальзам для имиджа и мужского авторитета в глазах остальных самцов.
И никогда, никого не интересовало, есть ли у этой игрушки душа, что прячется за поволокой этих драгоценных глаз, что шепчут эти манящие губы и чего хочет ее сердце. Они видели лишь внешнюю притягательную вывеску и не стремились за нее.
Ну, и какие подруги, какие друзья? Одни ненавидят, даже если мило улыбаются тебе, другие желают и не церемонятся. Сколько раз мне приходилось охлаждать пыл мальчишек, парней, мужчин? Сколько приходилось выслушивать нелепейших обвинений, сколько раз приходилось оправдываться в том, чего я не совершала? И надоело, в итоге, обозлило, заставило пойти от противного, остервенеть, осатанеть, пойти по головам и научиться бить до того, как ударят тебя. Моя бронь крепка, но порой слишком тесна и тяжела. И женская ранимость, и желание, как той рыбке, примкнуть, прильнуть к сильному защитнику, нет-нет, но вылезает наружу и тревожит сердце иллюзией. Одно хорошо, Бог наделил меня не только красотой, но и холодным сердцем, не дав в придачу к уму любви.
Хоть за это спасибо.
А за дерьмо под названием жизнь я поблагодарю Дьявола. У нас с ним один ад на двоих — этот мир, и одна боль, разъедающая сердце — одиночество и ненужность.
Может, он и есть моя медуза, моя стая?…
Что ж, боль, разделенная на двоих, уже не боль, и сердце, понятое другим сердцем, уже не одиноко, и яд злости, разделенный на двоих, уже не разъедает, а излечивает. И очищает от любой грязи, превращая тьму в свет.
Но для этого нужно спуститься на самое дно, дойти до пика отчаянья и ненависти.
Разве я его не достигла?
А может, я мщу людям за холод в своей груди, за отверженность… за тебя?
Глупости, — сдула челку с равнодушных в своей застывшей красоте глаз. Не верю я ни в верхнего, ни в нижнего властителя, ни в любовь, ни в ненависть. Мой Бог — прагматизм, тупой и действенный, как таран. Я не ангел и не демон, не вероотступница и не религиозная фанатка, я хорошо осведомленная оптимистка, которой очень не хватает тумана лжи и очков иллюзии на глазах.
Ну, так и без них обойдемся.
Я напустила в глаза наивности и вышла на площадку: первый контакт самый важный.
Робкий звонок в дверь и сложенные в застенчивой скромности руки впереди, голова чуть склонена вниз: пода-а-айте, тетенька-а-а.
Дверь открыла сама Галина Перетрухина. Спортивные брюки, белая футболочка, собранные в хвост волосы на затылке. Не плохо, но любимого в таком виде не встречают. Значит, сегодня его не ждет?
— Здравствуйте,
— Вы у Татьяны комнату сняли?
— Да.
— Понятно, — открыла шире двери. — Проходите.
— Да, что вы! — испугалась. — Мне б только сахару…
— Заходите, говорю. Перекусите у меня и чай попьете.
— Это неудобно, — замотала головой.
— Удобно, удобно, — почти силой втащила меня в свою квартиру. В воздухе витал вкусный запах и у меня невольно появилось желание узнать, чему принадлежит этот аромат. Не духи, точно — пища, точнее выпечка. Но что конкретно?
— Проходите, — подтолкнула меня Галина на кухню с уютным абажуром под потолком прямо над круглым столом. Выставила пирог с корицей и печенье явно домашнего изготовления. Расставила чашки, налила заварки из пузатого чайника.
У меня появилось странное ощущение — дома. Мама любила такие чайники, и стол у нас был именно круглый, и на кухне так же спокойно и уютно. Когда отец еще любил маму, мы каждый день завтракали и ужинали за ним, а в выходные она обязательно что-нибудь пекла. Ни до, ни после я не встречала хоть слабо напоминающее тот вкус печенье. И ни разу у меня не появлялось ощущения возвращения домой, в ту безмятежную детскую пору.
Мне стало тоскливо и проявилось раздражение — что за ерунда происходит со мной?
— Вы не стесняйтесь, — приняла мой пришибленный вид за скромность Галина. — Вас как звать?
— Зоя. У вас же мой паспорт, — напомнила, ничуть не поверив, что та из любопытства не сунула в него нос.
— Ах, да, — сходила в прихожую и взяла из ящика паспорт. Положила его передо мной. — Заберите.
— А можно?
— Конечно. Не думаю, что вы устроите Татьяне неприятности…
`Ей нет. Но ты б о себе подумала.
— … Воровать у нее нечего, да вы и непохожи на воровку…
А на кого похожа? На Мадонну? Святая ты простота, Перетрухина.
— …Скорее она, кого хочешь, обберет. Цену-то заломила? Это она может. Вы ешьте, Зоя. Кстати, меня Галей зовут.
— Очень приятно и спасибо, — взяла кусок пирога. — Знаете, сутки уже поесть нормально не могу. В гости к родственникам приехала. А они в Адлер улетели. Самолет у меня только семнадцатого, менять билеты не хотят, все рейсы заняты, говорят — звоните. А мне куда теперь? Ночь в аэропорту провела — ужас, — повторила почти дословно выдуманную легенду.
— Что ж телеграмму не дали, что приезжаете?
— Дала. В том-то и дело!
— Значит, родственники такие, — сочувственно вздохнула Галина.
Ага, значит, у тебя проблемы с родней. Взаимопонимание на уровне долга?
— Да нет, тетя Маруся хорошая, только муж ее, дядя Гена, строгий очень.
— Понятно, — кивнула, берясь за печенье.
И мне, — мысленно подтвердила я: родственники мужского пола имеют деспотичный и тем непереносимый для тебя характер. Поэтому мужчин ты любишь ласковых и уступчивых, как телят.
— Глупо, конечно, получилось. Я три года все собиралась и никак не получалось. А тут вырвалась… Вот, — вздохнула опечаленно.