Флиртаника всерьез
Шрифт:
– Пойдем.
Он слышал свой голос словно со стороны. Голос звучал пусто. Это невозможно было скрыть.
Они прошли по коридору в гостиную, остановились у дивана. Игорь потянул за витой шнур, и диван раздвинулся, стал огромный, как в гостинице. Да этот дом и был теперь для него гостиницей. И тем более не мог он быть домом для женщины, которая раздевалась, стоя рядом с диваном. Наверное, она хотела доставить ему этим удовольствие, и, произойди это пять минут назад, у него сердце выскочило бы из груди при виде ее голых загорелых плеч. Но сейчас в том, как она раздевалась перед ним, была
Игорь положил руки Галинке на плечи, повернул ее к себе и поцеловал. Все эти две недели он проклинал себя за то, что не поцеловал ее там, в больничной палате, где все произошло между ними так мгновенно. Ему потом ночами снилось, как он целует ее – медленно, долго, бесконечно.
Теперь это стало возможно. Но он чувствовал, что губы его пусты тоже – как глаза, как голос… Как жизнь.
Все-таки про здоровую мужскую физиологию она поняла совершенно точно. Она все понимала точно и не украшала свое понимание сотнями ненужных красивостей. Когда Игорь опустил руки пониже, коснулся ее груди, сжал, его тело отозвалось на это именно так, как должно отзываться тело здорового мужчины, неважно, что там у этого мужчины происходит в сердце.
– Вот видишь, – усмехнулась Галинка. – Все у нас получится.
Она и в этом оказалась права. Все получилось у них сразу, у них ведь и в прошлый раз все получилось сразу – их тела совпали, как половинки разбитой чашки.
Но как же теперь это было… не так, до чего же не так! Он даже знал, что именно не так, голова его была холодна, и холодной силой своего ума он понимал все происходящее так же отчетливо, как видел взглядом.
Они касались друг друга телами, соединялись телами, их телам было хорошо, сначала нарастающе хорошо, а потом и ослепительно, пронзительно хорошо. Но того другого, чему он не знал и не искал названия, что мгновенно возникло между ними в прошлый раз, проскочило бестелесно, как невидимый, но главный разряд, – этого не было и помину. Игорь знал, что такой разряд не может возникнуть из пустоты его тела.
Он вздрогнул в последний раз, замер. Золотые пряди были прямо у него перед глазами – разметались по диванной подушке. Он наконец заметил, что прижимает одну прядь локтем и из-за этого Галинка не может повернуть голову. Он сдвинул локоть в сторону, и она сразу отвернулась, отвела взгляд от его взгляда. А зачем ей его взгляд? Все и так понятно.
– Не надо было, – сказал Игорь.
Он хотел сказать: «Не надо было, Галинка», – но не смог произнести ее звенящее имя.
Она промолчала. Он приподнялся на локтях, перевернулся, лег с краю. Потом спустил ноги с дивана и сел. Наверное, она хочет одеться. Не надо смотреть, как она одевается, чтобы уйти; от этого пустота в груди только увеличится. Или пустота не может увеличиваться?
Галинка взяла со спинки дивана свои вещи и ушла одеваться в прихожую. Пока ее не было, Игорь оделся тоже. Надо было ее проводить, не голому же это делать.
Она снова появилась в дверях комнаты ровно через минуту. Глаза ее были темны, как провалы, блеск исчез из них совсем, вылился, выстыл.
– Не провожай, – сказала она.
Она сказала это не резко, а вполне спокойно. Но слова эти прозвучали так, как будто дверь его
Дверь за ней закрылась через мгновение. Тихо закрылась, нисколько не хлопнула.
Глава 5
К вечеру началась метель. Она сопровождала Кольку всю дорогу от Ростова до Москвы – разворачивала на шоссе снежные свитки, то ли преграждая ими путь, то ли, наоборот, указывая.
Вглядываясь в эти загадочные знаки, Колька чувствовал у себя внутри непрекращающееся, словно от холода, биенье. Это было странно, потому что в машине было тепло, но он не удивлялся. То, что происходило с ним в последние трое суток, было так неожиданно, так странно и вместе с тем так правильно, что все остальное странным ему уже не казалось.
– А по дороге будет деревня Первый Воин, – сказала Катя. – Вы увидите. Я ее почему-то все время в Москве вспоминала, хотя никогда в ней даже не была. Такое у нее название, что как-то легче жить.
– Сиденье откинь, – улыбнулся Колька. – Там справа рычажок есть. Или, хочешь, назад перейди. Может, прилечь получится.
Ему совсем не хотелось, чтобы Катя пересела на заднее сиденье. Пока она сидела впереди, он то и дело вглядывался в ее лицо – искоса, коротко, чтобы ее не смущать. Но, может, ей удобнее будет сзади?
– Спасибо, – смутилась она. – Но вряд ли мне там места прилечь хватит. Я же толстая теперь, как колода.
Видно было, что ей неловко за свою бесформенность, которой Колька, правду сказать, вообще не замечал. Он видел только ее лицо – как будто хрусталь вкраплен в гору, и сквозь него идет из глубины этой горы чистый неяркий свет, и особенно чист и ясен он в глазах.
– Ничего, родишь, будешь опять тоненькая, – сказал он. Он был уверен, что раньше она была именно тоненькая, вся такая же ясная, каким и теперь оставалось лицо. – У тебя здоровье как, в порядке?
– Да, – кивнула она. – Врачи говорят, все в порядке, только ребеночек большой. Но это же не болезнь. Наоборот, богатырь будет, говорят.
– Он мальчик у тебя?
– Ну да.
– Мужчины обычно мальчика хотят.
Колька не помнил, кого он хотел, когда жена ходила беременная. Хотя вообще-то нет, помнил: ему тогда было все равно. Он готовился к очередным соревнованиям, и ему казалось, что ничего важнее на свете быть не может. А когда родилась Надя, он как раз был на этих самых соревнованиях и даже не смог приехать, чтобы забрать жену с ребенком из роддома, но совсем по этому поводу не расстроился, и Галинка, кажется, не расстроилась тоже.
Катя промолчала. Искоса взглянув на нее, Колька заметил, что ее лица словно коснулось какое-то быстрое печальное крыло. На ее лице все в самом деле читалось мгновенно, и он мгновенно же понял, в чем была Катина печаль. Конечно, она подумала о своем Северском и о том, что ему, наверное, безразлично, кто у нее родится. То, что Северскому это безразлично, Кольку совсем не печалило, а, наоборот, радовало.
– Нет, Первый Воин, наверно, только из поезда видно, – сказала Катя. – А на машине через эту деревню не проезжаешь. Она от Ростова довольно далеко, а вот уже и пригороды наши пошли. Правда, красивые?