Флигель-Адъютант
Шрифт:
Заревели верблюды, рухнул в грязь окровавленный челеби, красные ошметки полетели во все стороны, а пулемет продолжал извергать пламя, поливая свинцовым дождем дорогу... Наконец всё было кончено. Я потер ладонью плечо — будет гематома — с удовольствием потянулся, хрустнув костями. Револьвер скользнул в руку, я оперся о камни и перемахнул через насыпь.
— Дагли... Лютфен бени ольдурмэ... Ольдурмэ, дагли! — причитал один из мюридов.
Я выстрелил даже не думая. Ольдурмэ, как же... Людей в медного быка пихать — не ольдурмэ, а я его, значит, должен ольдурмэ? Понятия не имею, что это значило, но общий посыл был понятен. Барабан револьвера мне пришлось дважды доснаряжать патронами —
Одна из лошадей вдруг всхрапнула и поднялась на ноги. Оказывается, она не была ни убита, ни всерьез ранена — глубокая царапина на крупе не в счет.
— Иди сюда, моя хорошая! — я перехватил повод и отвел ее в сторону.
Травму нужно было обработать — и тогда у Стеценки будет возможность ехать верхом... Этим я немедленно и занялся.
— Твою-то ма-а-а-ать! — услышал я знакомый голос. — Пору-у-учик, а я-то думал, какая-такая етитьская сила меня из этой передряги вытянула? А вот он, стоит, с лошадкой тетешкается посреди горы трупов! Как это на тебя похоже, командир! Всё такой же инфантильный рыцарь печального образа?
— Стеценко! А ну — равнение на-а-а-а середину! — рявкнул я.
— На середину чего? — удивился Стеценко.
Он бодрился, но по всему выходило — пришлось моему вечному заму в последние дни несладко.
— Иди сюда, ирод, я тебя обниму...
— Не надо меня обнимать, поручик, у меня ребра страсть как болят!
— И воняет от тебя премэ-э-э-эрзко! — не остался в долгу я.
Царёв уже выводил наших жеребцов.
— Этот твой ассистент... — Стеценко болезненно поморщился, избитое лицо его сложилось в странную гримасу. — Демон, истинный демон. Ловко он веревочку перерезал и меня утащил. Не из Феликсова ведомства?
Я сделал неопределенный жест рукой.
— А монеты из пояса у псины этой ты забрал? — спохватился Стеценко и, мигом преобразившись, ринулся к истекающему кровью челеби и принялся снимать с него бурнус и пояс, который характерным образом позвякивал. — И вообще! Добра-то тут сколько! Добра-то!
Если бы Царёв не поймал еще одну лошадь — нам пришлось бы бросить спасённого Стеценку на груде злата — чахнуть. Потому что жеребцы тащить всю гору добычи отказывались наотрез, имея в виду наш арсенал — пусть и изрядно полегчавший после того, как мы оставили Бекбулату пару карабинов с боезапасом, и я расстрелял целый короб во время засады. А Стеценко отказывался бросать свои трофеи.
— Я что — зря столько времени страдал? Я что, на деньги этой псины не гульну?
Так что спасенную мной кобылку мы определили как вьючную лошадь, а серую конячку, пойманную Царёвым, отдали Стеценке — под седло. Это позволило нам под аккомпанемент ругани и проклятий спасенного соратника довольно живо убраться с места засады, свернув на горные тропы, по которым можно было обогнуть Абал.
Лошади неспешно трусили по каменистой дорожке, над головами нашими смыкались кроны деревьев — мы хотели сделать большой крюк, верст в сорок, чтобы обогнуть населенные места и избежать встреч с местными, которые явно будут пребывать в не самом лучшем расположении духа в связи со смертью старшего жреца и его мюридов.
С другой стороны — например, Бекбулат и его единомышленники совершенно точно не расстроятся.
— Я нанялся к одному богатому сипангцу — Престо его зовут... Или звали, черт его знает, как теперь правильно говорить. Какая-то шишка в синематографии, — рассказывал Стеценко по пути. — Он искал человека по фамилии Цорн. Вроде как доктор — кринолог, что-то такое...
— Эндокринолог, — сказал я. — Железы и гормоны.
— Верно! Гормоны! Престо сам из себя был мужчина красивый, высокий, широкий в плечах — самое то для синематографического актера. А травил байки, мол, раньше выглядел как карлик, снимался в комедиях, самому Чарльзу Спенсеру конкуренцию составлял. Так вот, этот Цорн его вылечил — давал ему какие-то порошки, и Престо рос над собой и хорошел день ото дня. А потом оказалось, что он и нахрен никому не нужен такой красивый... Красавчиков в мире полно, их хоть пруд пруди, а карликов талантливых — не так, чтобы много. И этот чудак приехал в Эвксину, стал сорить деньгами, искать проводников через Каф, охрану... Он говорил, что, мол, там, в Леванте, за горами есть что-то вроде закрытого научного сообщества, куда съезжаются лучшие умы человечества. Нес околесицу про живые головы, зверолюдов, вот эти вот ваши гормоны и черт знает что еще! Ну, мне-то что, я тогда на мели был. Платил он щедро. Договорились — найду надежных ребят, доведем этого Престо до Шемахани, а дальше — разбежимся. Разбежались... Башибузуки нас выхватили у Сахарной Головы — молодые, озверелые, никакого понятия. Продали по кишлакам — а оседлые и рады были, вон какой у них запас для медных быков! Красота, своих не надо теперь в жертвенники совать! Престо, кстати, первого Баал и сожрал. Как он выл, как выл, всё какую-то Герду поминал! Ей-Богу, поручик, я после этого запаха, ну, из быка который, на мясо смотреть не могу...
Стеценко сунул руку в седельную сумку и запихал в рот хороший ломоть копченой колбасы.
— Жрать — жру, но смотреть не могу, — глотая вязкую мясную слюну проговорил он.
— А что там про этих ученых? Откуда у него такие сведения ?
— Вроде как от Вассера... — пожал плечами Стеценко. — Через Вассера многие неофициальные лекарства идут, он и клиентов на тот остров поставляет — состоятельных. У него сеть гостиниц по всему югу, туда заселяются пациенты, а потом он или караванами, или сначала морем, а потом — железной дорогой и снова — караваном доставляет их на остров. Но в последнее время у него вроде как проблемы — по крайней мере Престо так и не смог выйти на связь с посредниками в Яшме. Если б смог — я б ему и даром был бы не нужен.
Он поймал наши растерянные взгляды и озадаченно проговорил:
— Что я не так сказал? Или что вы не так сделали?
— Видишь ли, разлюбезный мой господин Стеценко... Мы тут с господином Царёвым как из Аркаима выехали — так на дела этого Вассера всё время натыкаемся. Какая-то очень уж таинственная и могущественная фигура получается!
— А то! Никто его не видел, но все про него говорят... — Стеценко снова запустил руку в седельную сумку, извлек оттуда баклагу с молодым эвксинским вином и стал жадно хлебать, обильно проливая на грязное хаки. Отдышавшись, он спросил: — А вы-то, командир, каким хреном за Каф выбрались?
— Этнографическая экспедиция. Исследуем нравы и обычаи местного населения... — усмехнулся я.
— Ну-ну, — оскалился мерзавец Стеценко. — И как успехи?
Я обвел взглядом лошадей, добычу, весь наш арсенал и хмыкнул:
— Пока что занимаемся сбором образцов и нарабатываем навыки работы в чуждой имперскому ученому среде... Кажется, получается неплохо!
— Хы, — подавился вином Стеценко.
— Хо-хо! — откликнулся я.
А Иван захохотал от души, сбрасывая напряжение. Глядя на его сверкающие голубые глаза и задорную улыбку, мы тоже не выдержали — и ржали уже все вместе, ровно до тех пор, пока к нам не решили присоединиться еще и лошади.