Fleurs d'orange

Пузыренко Оксана

— Брендан! Быстрее! У нас еще дела! — Крик Реми ворвался в мое сознание, прерывая проклятия оппонента. Я не смог сдержать усмешки. Он как всегда вовремя. И он прав, действительно, так много времени уходит в пустую.

Прямо сейчас, глядя на него, я понимал, что не смогу проиграть. Потому что я дерусь за слишком многое и слишком многих. На кону свобода, наша свобода. Моя ухмылка привела Абрахама в еще большее неистовство, и он с диким первобытным криком ринулся на меня, замахиваясь мечом. Он начал наносить удар за ударом, заставляя меня отступать и обороняться. Я смотрел так внимательно, что глаза от напряжения стало сводить. И… Резко я отступил сильнее, чем должен был для защиты от очередного удара, пропуская Абрахама вперед

по скользкому, обагрённому кровью песку, тот по инерции сделал лишний полушаг, в то время как мое лезвие уже поймало тусклый свет, заносимое моей рукой для удара в шею Абрахама. И он нашел ее. Это была моя единственная атака за всю битву. И она сделала свое дело. Кажется, у прозвища Дракон есть смысл. Дракон не разменивается по пустякам, он выжидает, чтобы нанести один смертельный удар. Абрахам этого не знал.

Из горла бывшего Главнокомандующего вырывались булькающие и хлюпающие звуки, быстро смешавшиеся с кровью, которая большими пузырями рвалась наружу. Кажется, он хотел что-то сказать. Я рывком выдернул меч из его шеи. Тело Абрахама с глухим звуком упало на колени, а затем ничком на песок, подняв клубы пыли.

Я не стал возвращаться в строй и направился к выходу.

У меня слишком мало времени.

*Цитата Реми — Евангелие от Матфея.

Глава 5. Цветок апельсина

Глава 5. Цветок апельсина.

Элеонор

На следующий день после церемонии и нашей встречи с Бренданом андабаты уехали. В отличие от нас, их Посвящение начиналось практически сразу после бала, но когда именно и как оно проходит, он мне не сказал. Вообще друг всячески уклонялся от любых тем, касательно их обучения. Все его слова и фразы на эту тему были либо туманны, либо скупы и больше напоминали мне нехотя брошенные в воду маленькие камушки, вылетавшие из его рта. И я не стала наставить, не желая портить момент. Ведь, я надеялась, мы увидимся снова. И у нас еще будет много, много времени, чтобы узнать каждую деталь жизни, проведенную вдалеке друг от друга. Сбудется ли это? Брендан не успел попрощаться со мной, не сказал ни слова больше. Иногда мне действительно казалось это сказкой, которой, к сожалению, пришел конец. Я корила себя за то, что мы так мало времени провели вместе, что я не узнала его сразу. А еще в голове было слишком много вопросов, на которые у меня не было ответов.

Тем временем приближалась церемония принятия, а, значит, я должна была расстаться с подругами и со стенами академии. Мы все устали от них, от этого городка, но и немного боялись выходить за привычные пределы. Больше всех переживала Стелла. В один момент, за два дня до церемонии, она просто бросила вышивку, над которой работала, на пол, и, уткнув лицо в колени, горько зарыдала. Я, Джул и другие девочки обнимали ее, успокаивали, утешали. Я клялась всем дорогим, что мы не потеряем связь, и была уверенна, что исполню свое обещание. Хоть мы и не знали, что нас ждет и по каким семьям нас распределят: пока мы живем на одной планете, я обязательно найду своих подруг.

Больше всего пугала неизвестность. Почему-то никто из нас ни разу не слышал о том, что стало с Кандидатками прошлых лет. Они просто испарялись. Да и что будет на церемонии? Если для Церемонии Принятия был отрепетирован каждый шаг по ступеньке, то здесь нам ни сказали ни слова, кроме раздражающих правил. Они были просты и лаконичны, можно было записать одним предложением: «Выходи под своим номером, не говори ни слова, молчи, снова молчи».

Когда наступил день церемонии, академия стала похожа на пчелиный улей, без умолку жужжащий. Для церемонии нам не давали свободу выбора в одежде, украшениях. Большое количество прислуги, превосходившее, наверное, численность всей академии, не то что выпускниц, носилось вокруг нас с самого утра. Нас отмывали, мазали всем, что хотя бы теоретически могло заставить нашу кожу «сиять», терли скрабами каждую клеточку тела, рискуя оставить нас не то что

без сияющей кожи, а вообще без нее. Нам подбирали духи, наряды, делали прически. Черт, они позаботились даже о подборе белья, только я не понимала, к чему мне это черное кружево, которое и бельем то назвать нельзя? И чулки с широкой резинкой, крепившиеся на пояс с бантами… Все это раздражало. В результате я стала похожа на фарфоровую куклу. Мои глаза, густо накрашенные от век до ресниц, стали такими широкими, будто я была крайне удивлена всему происходящему. Такое обилие косметики заставляло меня чувствовать, будто на меня нацепили маску. И мне постоянно хотелось ее снять со своего лица.

Длинные волосы завили в крупные локоны. Платье было ярко-зеленого цвета, лишь под грудью и до середины бедра меня обтягивало черно-прозрачное кружево. Тугой жесткий корсет шнуровался со спины длинными лентами и делал талию осиной, а грудь пышной, приподнимая и стягивая ее. Юбка спереди оголяла колени на ладонь и состояла из нескольких слоев материи, делая каждое мое движение шуршащим. Остальная часть подола была неровной. Он хаотично струился по ногам, оставляя за мной шлейф прозрачно-зеленой ткани. На обе руки мне надели по золотому толстому браслету с узором из переплетения черные и бирюзовых камней, чем вызвали скептическую ассоциацию с наручниками. Затем меня поставили на высокие черные каблуки и, когда я думала, что пытка закончилась, мне на голову водрузили венок из флердоранжа. В далеком прошлом такие цветы в волосах, похожие на цветы померанцевого дерева, были символом свадебного убора невесты. Но я не помнила о такой традиции на Посвящении. Я с удивлением дотронулась до венка и поняла, что цветы настоящие.

— Леди, не трогайте, пожалуйста. — Пролепетала одна из двух оставшихся девушек, поправляя мне и без того идеальную прическу. Вторая наглаживала на мне платье, избавляя его от несуществующих складок. Или от существующих, но они же явно были задуманы дизайнером.

— А у остальных тоже есть венки?

Девушки переглянулись.

— Возможно. Но такой только у Вас.

Я хотела еще задать пару вопросов, как в комнату ворвалась мисс Маклаффин:

— Уже вышла шестая девушка, седьмая на подходе, вы подготовили Эленор? О! — Она заметила меня. — О! Эленор, ты прекрасна, голубушка. Ты — наше главное сокровище сегодня.

Я вскинула бровь. Я больше привыкла слышать от нее «ты моя главная головная боль», что же это за порыв нежности, синдром прощания с ученицами?

— Я могу увидеть подруг?

— Что? Нет, милая, нельзя, уже твой выход. — «Твой выход», как будто на сцену. — Подправьте ей губы. — Скомандовала она напоследок и девушки быстро нанесли мне еще один слой алой помады.

Затем меня взяли за руки, вытянули и быстро провели по коридору в концертный зал. У самого входа в закулисье нас остановил Ричард.

— Эленор. — Я обернулась к мужчине и хотела как всегда присесть в шуточном поклоне, но замерла на пол пути, а моя улыбка так и не коснулась губ. Лицо доброго библиотекаря было безумно печальным. Он мрачно и с нескрываемым сожалением оглядел мой наряд и остановился на цветочном венке, сжав губы еще сильнее. Он взял меня за руки и заглянул в глаза. — Ты очень красивая.

— Разве это то, что ты хочешь сказать? — Спросила я.

Он лишь покачал головой и, быстро наклонившись, крепко обнял меня и, по-отечески прижавшись губами к моему лбу прошептал:

— Милая Эленор, я желаю тебе счастья. Ты действительно достойна его.

Мои глаза защипало, и я быстро-быстро захлопала ресницами, сдерживая подступающие слезы.

— Эленор, Ричард, пора! — Услышала я сзади нетерпеливый голос мисс Маклаффин.

В подтверждение ее слов из зала послышался мужской голос:

— А сейчас девушка, которую уже многие из вас знают как цветок Флердоранжа. Нежная, юная, прекрасная, но, в отличии от настоящего цветка апельсина, она, подобно дикой розе, имеет шипы!