Флегетон
Шрифт:
Через два дня после возвращения в село, то есть 1 августа, вестовой позвал меня к штабс-капитану Докутовичу. Тот выглядел несколько растерянным и, забыв даже предложить мне присесть, принялся жаловаться на нашу пленницу. Разговор с красной валькирией у него явно не получился, и штабс-капитан, заявив, что она определенно ненормальная, предложил сдать оную девицу в контрразведку.
Я попытался разобраться. Ненормальных обычно сдают не в контрразведку, а в другое учреждение. Если же она нормальная, то сдавать ее нашим костоломам тем более не следует. Гуманнее
В ответ штабс-капитан предложил мне самому с ней побеседовать. Я согласился, и через минуту в хату привели ту самую юную большевичку. Только теперь я имел возможность поглядеть на нее при свете дня и в более-менее спокойной обстановке. Спокойной, конечно, для меня, а не для нее.
Переодетая Галиной, валькирия без комиссарской кожанки выглядела совсем мирно. Обыкновенная девчонка лет четырнадцати, очень симпатичная, черноглазая и черноволосая, прямо пара прапорщику Немно. Ольга, признаться, смотрелась бы на ее фоне бледновато. И не только потому, что была блондинкой.
Я предложил валькирии сесть и представился. В ответ последовало молчание, мне же оставалось предположить вслух, что она попросту боится назвать свое имя. Не иначе, ее зовут Пестимея. Девчонка вздернулась и заявила, что ее имя не Пестимея, что зовут ее иначе, и она ничего не боится.
Имя она назвала, но записывать его не стану. И не так важно, почему.
Нет, важно!
Судьба иногда балует странными совпадениями. Точно так же зовут мою дочь, которую я видел только раз в жизни и которую, очевидно, мне уже никогда не увидеть. Сначала мешала моя бывшая супруга. Потом – война. В прошлом году ей должно было исполниться десять лет.
Не знаю, что можно прочесть на моем лице, но валькирия вдруг вполне нормальным голосом поинтересовалась, что это со мной. Я поспешил заверить, что со мной все в полном порядке, и попросил разрешения закурить.
Мы давно уже перешли на махорку, и покуда я крутил «козью ногу», вполне взял себя в руки. Итак, ее имя я знаю. Отчества спрашивать не стал – оно могло тоже совпасть, а это был бы явный перебор.
Я решил узнать, чем это наша пленница так допекла штабс-капитана Докутовича – не иначе, цитатами из «Капитала».
Все оказалось значительно хуже. Докутович, вообразив себя Ушинским, принялся откровенничать, вспомнив среди прочего о своей семье. Валькирия поспешила заверить штабс-капитана, что она это запомнит и по возможности побеспокоится, чтобы «чека» занялась не одним Докутовичем, но и всеми его чадами с домочадцами. А если ее расстреляют, в чем валькирия была явно уверена, то в Совдепии найдутся те, кто разберется со всеми белыми офицерами и их семьями.
Ну что тут ответишь? Я лишь заметил, что мы не воюем с юными девицами. Даже с теми, кто состоит в коммунистическом союзе молодежи.
Валькирия возмутилась и заявила, что это неправда. Она на войне уже год и видела, что проклятые белые гады делают с пленными. И не только с мужчинами.
Пока юная большевичка обличала белых гадов, я думал о том, во сколько же лет она пошла на фронт. Не иначе, лет в тринадцать. И пошла,
Между тем, красная валькирия успела пообещать всему нашему личному составу погибель от руки победившего пролетариата, особо выделив «товарища Филоненко» (того самого пленного, вступившего в отряд). Ему смерть была обещана особо.
Слово «расстрелять» было произнесено за десять минут раз пятьдесят. Посмеяться бы, да только смеяться не тянуло. Юная большевистская смена росла похлеще, чем даже их старшие братья – красные курсанты. Росла, растет. Скоро вырастет.
Однако, во всем я люблю ясность. А посему, оборвав поток ее расстрельного красноречия, я полюбопытствовал, сможет ли она расстрелять, скажем, прапорщика Немно. Или, допустим, меня.
Девица подумала, а затем честно ответила, что не сможет. Не потому, что рука дрогнет, а по причине отсутствия необходимости (так и сказала!). Прапорщик Немно – она назвала его отчего-то по имени – просто слепой, обманутый белогвардейской пропагандой, и ему нужно немедленно открыть глаза. Меня же, по ее мнению, следовало расстрелять всенепременно, как особо опасного врага, но сперва можно было бы предложить перейти в Рачью и Собачью, дабы я кровью искупил грехи против трудового народа, а также чуждое социальное происхождение.
Последние слова меня все-таки задели, и я спросил валькирию, какого происхождения она сама. Не иначе, рабочего и крестьянского одновременно. Она вспыхнула, покраснела, а после заявила, что в данном случае это неважно. Она отреклась от своих родителей. И даже напечатала об этом в газете.
Все стало ясно, и я лишь поинтересовался, что валькирия будет делать, ежели мы ее отпустим. Услыхав, что она немедленно перейдет линию фронта и будет убивать белых гадов, я с сожалением констатировал, что штабс-капитан Докутович, похоже, прав, и ее придется сдать в контрразведку. Там у нее найдутся внимательные слушатели.
Я ожидал, что она будет держать форс до конца, но, видать, слово «контрразведка» в самом деле магическое – не менее, чем «чека». Юная большевичка увяла и неуверенно предположила, что могла бы уехать в Мелитополь. Там у нее тетя, и можно досидеть до прихода «своих».
Разговор можно было считать законченным, но я не выдержал и спросил то, о чем думал уже много раз. Что ждет мою дочь, дочь белого офицера в Совдепии?
О ней я ничего не слыхал целых два года. В 18-м они с матерью уехали в Самару...
Валькирия поспешила заявить, что советская власть – власть подлинно гуманная и с детьми не воюет. Затем она задумалась и предположила, что вполне допускает трудности, которые могут возникнуть у моей дочери с получением образования. Образование в Совдепии тоже, оказывается, классовое. Мою дочь, поскольку она «чуждого происхождения», вероятно, не примут в коммунистический союз молодежи. Затем юная комиссарша снова задумалась и уверенно заявила, что ничего страшного в этой ситуации нет. Моей дочери просто стоит отречься от отца – белого гада – и все будет в порядке. Она, валькирия, сама из семьи эксплуататоров...