Флегетон
Шрифт:
Одной лихости может хватить на неделю. Для серьезного сражения нужна армия. А нас было так мало, что ежели вдруг господин Уборевич решил бы сдать свою ХIII армию в плен, то наших сил не хватило б даже для конвоя. А бывший поручик в плен сдаваться не собирался. И это мы почувствовали очень скоро.
В общем, уже тогда я был уверен, что в степях Таврии решится наша судьба. Впрочем, Барону вряд ли удалось бы отсидеться за Перекопом. Ведь не отсиделся же он в ноябре! Так что для меня летняя кампания 20-го была последним парадом. Понял я это сразу, и завидовал оптимистам, подобным генералу Туркулу.
Мы окопались севернее Мелитополя, установили пулеметы и стали ждать. Правда, в контрудар красных поначалу не очень верилось – из Мелитополя они бежали так быстро, что бросили
В первое же купание прапорщик Геренис, желая показать пример остальным, прыгнул с обрыва и напоролся на корягу, порезав руку и, что было самым неприятным, ногу. Ногу пришлось забинтовать, и прапорщик мог передвигаться только с импровизированной тростью. Я поглядел на его потуги и велел немедленно отправляться в госпиталь.
И тут я впервые увидел, как прапорщик испугался. Он переводил взгляд с растерянной Ольги на непроницаемого прапорщика Немно, умоляюще смотрел на меня и, наконец, попросил оставить его на позициях. Поручик Усвятский пообещал ему гангрену и посоветовал немедленно убираться в тыл, присовокупив, что не подпустит нашего цыгана к Ольге ближе чем на двадцать шагов. Тогда Геренис, побледнев от волнения и вставляя в речь литовские слова, сбивчиво объяснил, что не может оставаться в тылу, когда отряд готовится встретить красных, а взвод к тому же лишается командира. Все это было так, и я уж совсем было собрался гаркнуть и направить его в Мелитополь, но прапорщик отвел меня в сторону и жалобно попросил оставить его хотя бы на денек. Ему было стыдно появляться в госпитале с такой, с позволения сказать, раной. Я посмотрел на него и махнул рукой, разрешая остаться. В конце концов, перевязку можно сделать и на позициях, а в наши госпитали я не очень верил.
Прапорщик Геренис от радости даже отбросил посох и бодро заковылял к своему взводу. По этому поводу я прекратил купание и велел как следует выкосить траву перед брустверами. Тишина начинала меня изрядно смущать.
Вечером на позиции подъехали Яков Александрович и наш бригадный командир, фамилию которого я уже и не упомню. Командующий, похвалив нашу позицию, сообщил, что красные атакуют Серогозы, где наша 34-я дивизия пытается помочь полуокруженному корпусу Фельдфебеля. А прямо перед нами, у станции Федоровка, господин Уборевич собирает ударную группу. Ежели красные прорвутся у Серогоз и сумеют обойти Мелитополь с востока, корпус окажется в кольце. Мы должны держать оборону здесь, чтобы краснопузые не смогли внезапным ударом отбить город и рассечь части корпуса пополам.
Да, радовались мы рано. ХIII армия красных никуда не делась и была готова дать сдачи. Под началом у Якова Александровича имелось не более пяти тысяч штыков и сабель, и мы опять воевали в соотношении один к двум. Выходит, я не зря оставил прапорщика Герениса на позиции.
Красные полезли утром. Они шли молча, ровными цепями, а впереди пылили два броневика. К нашему счастью, они не успели подвезти артиллерию, зато в небе вновь появились аэропланы, правда, на этот раз не «Ньюпоры», а «Фарманы» и «Сопвичи». Аэропланы сделали над нами круг, сбросили несколько бомб и ушли с сторону Мелитополя. Летуны, однако, промазали – взрывы прогремели метров за сто перед нами.
Первую атаку мы отбили на удивление легко. Как только ударили наши пулеметы, цепи остановились, броневики открыли ответный огонь, и красные тут же попятились. Зрелище было привычное, меня удивило лишь, что в следующую атаку они пошли тут же, почти не переводя дыхания. После третьей атаки пришлось задуматься.
Это были какие-то другие красные. Надо сказать, что к этому лету мы навидались всяких краснопузых. Видели взбесившуюся солдатскую толпу, рвавшую офицеров на части в декабре 17-го. Видели рабочие отряды в обязательных черных кожанках – народ смелый, но глупый, ходивший в атаку в полный рост и натыкавшийся на наши пулеметы. Видели и самую опасную погань –
Больше всего меня удивила продуманность их действий, как будто это был не батальон, а сыгранная спортивная команда. Они ожидали, покуда заработают наши пулеметы, а потом не бежали в панике, как это часто бывало, а отходили красиво, грамотно, не потеряв покуда – я был в этом уверен – ни одного человека. Будь это наши войска, я бы решил, что имею дело с офицерскими частями, получившими специальный приказ. Мы делали нечто подобное в Донбассе за год до этого, когда нужно было выманить красных из окопов или попросту держать их фронт в постоянном напряжении.
Когда они полезли на нас в пятый раз, рота была уже готова. На этот раз мы не стреляли, и красные цепи без помех шли прямо к нашим окопам, постепенно замедляя ход. Меня сейчас интересовало, пустят ли они вперед броневики, и когда я увидел, что броневики остались за первой цепью, то окончательно убедился, что передо мною – элитные красные части. Впрочем, и мы еще кое-что умеем.
Я рассчитал, что к окопам их нельзя подпускать ближе, чем на тридцать метров – иначе они успеют, как и велит устав, достать ручные бомбы, чтоб забросать нас перед штурмом. Но я тоже знаю уставы, поэтому рота ждала их не в окопах, а метрах в двадцати перед ними, в густой траве. Для подобных дел у меня в полевой сумке имелся свисток, я приложил его к губам, изобразив то ли Соловья-Разбойника, то ли Лихо Одноглазое – и перед красными цепями встала шеренга сорокинцев. Тут же пулеметчики ударили по башням броневиков, а две группы во главе с нашими прапорщиками бросились к чудищам, держа наготове ручные бомбы. Красные не оплошали и тут. И хотя штыковую они проиграли – наши юнкера оказались проворнее – но отступили без паники, вдобавок один из броневиков успел прижать нас к земле, дав возможность красным оторваться и исчезнуть. Второму броневику повезло меньше – бомба, брошенная одним унтер-офицером третьего взвода, заклинила ему пулемет, а еще одна бомба разнесла колесо. Люк броневика оказался открытым, туда полетела третья бомба, после чего чудище перестало внушать нам всякие опасения.
Мы вернулись в окопы, потеряв двоих ранеными. Красных потерь было в несколько раз больше, они лишились одного броневика и, главное, поручик Усвятский и его юнкера скрутили двух красных орлов. теперь мы могли поглядеть на наших противников воочию.
Я сразу узнал эту форму, новую, с большими нашивками на рукаве. Да и ребята были очень похожи на тех, из бронепоезда. Красные курсанты. Молодая большевистская гвардия. Вот оно, значит, что!
Курсанты имели весьма потрепанный вид, лишившись в драке пуговиц, а после драки – ремней, зато приобретя несколько изрядных синяков. Я был встречен вполне откровенными взглядами, посему решил покуда поручить поручику Усвятскому поговорить с ними о жизни. У него это превосходно получается. Поручик способен разговорить любого самого фанатичного большевика, правда, не касаясь поначалу военных вопросов. Но как только пленный, так сказать, размякал, допрос продолжал я.
Итак, поручик Усвятский взял этих двоих в оборот, я похвалил прапорщика Герениса за броневик, утешил прапорщика Немно, от которого броневик улизнул, и стал разглядывать в окуляры «цейса» позиции красных. Время шло, а очередной атаки не было. Вероятно, они думают. Взяли тайм-аут.
Я докуривал папиросу, как вдруг услыхал громкий крик. Подскочив и выхватив револьвер, я сообразил, что кричит поручик Усвятский. Это было настолько редкое явление, что я спрятал револьвер и направился к нему в окоп. По дороге я успел ознакомиться с высказываемыми вслух планами поручика по отношению к нашим пленникам, командованию Рачьей и Собачьей, лично господина Бронштейну и даже самого вождя мирового пролетариата товарищу Ульянова-Бланка. Попадись они все в данный момент в поле зрения бывшего химика, им пришлось бы туго.