Флакон чувств
Шрифт:
Эбигейл стояла к нему спиной, практически уткнувшись носом в двери лифта. Узкие женские плечи то чуть-чуть поднимались, то чуть-чуть опускались в такт дыхания. Разве можно оставить такого ангела без внимания? Запретить самому себе бросить хотя бы беглый взгляд на это изящество из-за гордости или ради демонстрации иммунитета к подобной красоте. Глупо, если можно. Человек – он же произведение искусства, объект, упивающийся направленными на него любованиями и возносящийся от того ввысь к гордости, самоуважению, уверенности. И Эдмунд смял бы грязными руками святые складки женской
– Куда мы? – Спохватился тот, мигом протрезвев на воздухе: теперь девушка вновь являлась ему отталкивающей фигурой, ломающей судьбу.
– Не знаю. Просто побродим. Зайдем в парк, там сейчас малолюдно, темно, по-ночному красиво.
Всякий раз, когда кто-то проходил мимо них, Флоренс запуганно прижимался к Эбигейл. И куда делась та раскрепощенность, с какой громко читались стихи? Не выдержала социального давления, отступила назад, вытесненная подростковой закомплексованностью.
– Да что с вами? – Не выдержала девушка, когда тот врезался в нее плечом, случайно вытолкнув на дорогу.
– Не знаю… – Глаза вразлет, да он и вправду не знает! Сколько испуганности в этих зрачках! Если бы только можно было ее измерить… – Не знаю! Не знаю! – Нетерпеливо выпаливал Флоренс.
– Слушайте, так вы только больше привлекаете внимания. Вон, на нас уже искоса посматривают!
– Где?
Дай ему волю, так он в угол забьется или под диван, наблюдая, думала Эбигейл.
– Проклятье, да всюду! Опустите голову вниз, смотрите под ноги, раз боитесь лиц. Так вы точно укроетесь от паники и замаскируете ее.
Флоренс послушался, перейдя дорогу, мало-помалу начал успокаиваться: пугливые вздрагивания прекратились… Эдмунд героически удержался даже тогда, когда его случайно задел незнакомец крепким плечом.
– Почему они такие страшные? – Через какое-то время вдруг заговорил он.
– Кто?
– Эти люди.
– Большинство очень даже симпатичные, если присмотреться, не преувеличивайте.
– Но тогда почему я боюсь их?
– Потому что…
Замолчала, что-то подсказывало поступить именно так. Улица многолюдна, неподходящая для подобных россказней. Желание говорить о чем бы то ни было частенько зависит от того, где находишься. Темы как бы соответствуют пейзажу.
– Почему надо привыкать к одиночеству?
– Это сложный вопрос.
– Но вы обещали.
– “Ты”, давай на “ты”.
– Ты обещала.
– Обещала, – злостно выдавила та, теряя терпение. – Потом сама начну.
– Это важно!
– Прояви терпение, Эдмунд! Я не хочу сейчас разговаривать, разве это настолько непонятно?
– Почему не хочешь? Почему? Почему? – Не отступал тот, впадая в детскость. – Ведь ты…
Обрывок фразы так и остался обрывком.
– Кто?
– Не знаю. Сначала мне хотелось назвать тебя матерью.
Мама! Господи! Какое страшное слово из его уст, проносилось в голове Эбигейл, за шиворот которой будто бы выплеснули ледяную воду, отчего спина сплошняком покрылась мурашками. В какой-то момент она даже остановилась: в животе все сжалось, скрутилось, плотный комок подступил к горлу.
– Ладно…
– А потом… Не знаю. Никем. Никак не хотелось.
– Просто Эбигейл – это самое верное.
Они разместились на скамейке в парке у залива Беррард. В небесном затемнении застыли размазанные кистью пятна желто-оранжевых бликов. Под ними вдали вырисовывались темные силуэты гор. Целое каменное семейство, окруженное домами и машинами мертвыми без человеческих душ. Люди – их искры жизни. Природа же сама по себе. Сама рождается, сама цветет, сама лечится, сама же умирает. Без контроля разумного существа. Долго, медленно, отдаваясь каждому мгновению, вкушая каждый порыв ветра, каждую дождевую каплю, обволакиваясь платьями туманов…
– И тебе нравится вот так вот прохлаждаться?
– Почему же сразу прохлаждаться? – Возмутилась Эбигейл. – На твоем бы месте я бы не отрывалась от этой красоты. Только взгляни туда! – Она боязливо указала полусогнутой рукой куда-то в сторону. – Сколько всего впереди, сколько непроложенных тропинок среди елей, кленов, туй, дугласий и булыжников. А мы всего лишь сидим и наблюдаем отдаленную картину вместо того, чтобы перебраться через залив к тем отдельным кусочкам, что отсюда кажутся нам крошками, которые мы толком и не замечаем.
– Так что же нам мешает?
– Уже поздно, Эдмунд. Может, как-нибудь в другой раз сядем в машину и на весь день умчимся туда, на ту сторону, устроим пикник на одном из холмиков среди хвойных…
Сентиментальные изречения подхватил порыв слабого ветра, разнес их тихую громкость среди зашелестевших листьев. Губы девушки полуоткрыто замерли. Серебристые сережки поблескивали в желтом свете фонаря, свисающего с пятиметровой высоты. Установившееся затишье нарушало лишь шипенье резины за спиной и шарканье задумчивых романтиков в отдалении.
Сонная стая бабочек, вечернее пение птиц, шуршание одежды… Эдмунд никак не мог усидеть на месте, без конца ворочался, когда неподвижная Эбигейл внимание не обращала не только на него, но и прочие звуки. С виду она казалась глубоко задумавшейся фигуркой, будто неизвестный скульптор вывел шедевр, но не получив всеобщего признания, так и оставил его без внимания сыреть на скамейке в парке.
– Ну нельзя же вечно сидеть без дела. Расскажи, о чем думаешь.
Она ответила не сразу, медля, безынициативно и как бы не желая отрываться от раздумий:
– Мысли не поддаются выражению. Это очарованность… Я ведь почти всю свою жизнь избегала природы. Считай, все время в четырех стенах сидела… А сейчас вышла за пределы, засмотрелась. Это какая-то новинка. Эти облака, горы…
– Почему я ничего не чувствую?
– Не знаю, чувства – вещь немыслимо сложная. Может, в тебе еще не уложилась та основа, что открывает кратковременное величие. Может, ты и вовсе бесчувственный, – не помня себя, со злобой процедила девушка.
– Что значит бесчувственный? Ущипни меня, и боль пробежит током по моему телу, я испытываю панический страх, волнение в толпе, неловкость перед красивыми девушками, желание казаться быть лучшим. К тому же, меня одолевает необъяснимая тяга к Дарсии, той официантке.