Флаги на башнях
Шрифт:
— Когда мы испортили?
— А вот, когла леса разбирали.
— А какие ж там формулы?
— Там на каждом шагу формулы. Если бревно стоит, оно на что-нибудь опирается. Есть определенные законы сопротивления материалов и т. д. По этим законам есть и советский закон: нельзя так разбирать леса. А вы, как папусаы, полезли, полезли, веревку в зубах потащили. А Руднев со своей бригадой как сараи валил? Сколько н формул испортил? А формулы портить, сами говорите, нельзя.
Девятая бригада закричала, возмутилась, сейчас же нашлись и возражения:
— А
— А как же?
— По формулам? На войне?
— Ребятки мои! Война — это дело серьезное: умирать ты обязан за Родину? Вот тебе и первая формула? Правильно? Ага! Замолчали! А глупо умирать ты имеешь право?
— Как это глупо?
— А вот так: вылезешь просто на окоп и начнешь руками размахивать, а тебя и ухлопают! Имеешь право?
— Это если кто захочет…
— Ничего подобного. Никто не имеет права этого хотеть. Ты боец, ты нужен, ты не имеешь права! Ага? Замолчали. Ну, до свидания. Завтра я вам не позволю формулы портить.
Поднялся и ушел. А девятая бригада посмотрела ему вслед, и Похожай сказал:
— Смотри ты какой? Он против энтузиазма!
— Да нет, он не против!
— Как не против?
— Против.
— Нет, не против.
И пошел из девятой бригады этот вопрос гулять по всей колонии. Все и на работе и во время отдыха старались разрешить его как можно правильнее.
Пока происходили эти теоретические изыскания по вопросу об энтузиазме, работа на строительстве шла в прежних темпах и Воргунову всегда удавалось отстоять свои формулы. К 15 сентября строительную площадку нельзя было узнать: обнажились прекрасные горизонтали зданий, клумбы и дорожки нарядной лентой окружили их; в цехах среди блестящих новизной полой аккуратными рядами строились станки. Кое-где продолжали еще работать штукатуры, и жизнь для них наступила тяжелая. При входе на завод стоял часовые с винтовками, и улеглись на пол сухие и влажные тряпки.
— Товарищи, вытрайте ноги.
— Ась?
— Ноги вытирайте.
— Это я?
— Вы. Пожалуйста, вот тряпка.
— Да я — штукатур, дорогой!
— Все равно.
— Да где ж такое видано, чтоб штукатуры вытирали ноги?
— Значит, видано.
Штукаткр трет подошвы, привыкшие никогда нигде не вытираться, и, пораженный, рассматривает часового. А потом штукатуры ходили жаловаться к Воргунову и Захарову. Воргунов ответил им:
— И ты вытирал?
— Вытирал.
— И не умер?
— Да что ж там умереть…
— Ну и хорошо.
А Захаров сказал:
— Ничего не могу поделать. Они и меня заставляют.
— Да ну? И тебя!
Так ничего и не вышло.
15 сентября на общем собрании Воргунов докладывал об окончании работ, очень хвалил все колонистские бригадв, а про формулы ничего не сказал. После собрания спросил у него Похожай:
— Все-таки отвечайте, есть энтузиазм или нету?
Воргунов хитро отвернулся:
— Это еще иначе называется, друзья: это честьность, это любовь, это душа! Душа у вас есть?
— Душа? Должна быть…
— Тото ж! Вот
19. НА НОВОМ ЗАВОДЕ
Еще раньше уехали и старые и новые студенты. Их провожали торжественно% говорили речи под знаменем, эскортировали всем строем до вокзала, и на вокзале кое-кто даже поплакал, конечно, не четвертая бригада.
Плакали больше девочки, которым было жалко расставаться с Клавой Кашириной, но и в восьмой бригаде и другим не так легко было проводить Нестеренко, и Колоса, и Садовничего, и Гроссмана.
А на место уехавших прибыли новые. Были здесь и семейные, и «с воли», и из-под ареста, и мальчики, и девочки. В день их прибытия Игорь Чернявин был дежурным бригадиром. Вспомнил он тот день, когда Воленко принимал его, и радостно стало и грустно: где теперь Воленко?
Новеньким лафа теперь в колонии. Уже замки висят на старых цехах Соломона Давидовича и осенняя поросль — до чего шустрая! — начала уже прикрывать старые дорожки, протоптанные колонистами. Стадиону так и не удалось сгореть. Пришли рабочие и в несколько дней разбросали это замечательное сооружение. И никто о нем не пожалел, даже Соломон Давидович вздохнул свободно и перестал ожидать пожара.
Соломон Давидович назначен сейчас начальником отдела снабжения и сбыта. В день назначения он благодарил колонистоа за боевую и героическую работу на старом производстве, вспоминал, с каким напряжением, с каким страданием заработали они шестьсот тысяч на новый завод, говорил, что он никогда в жизни не забудет этот прекрасный год. И прослезился Соломон Давидович, и не стеснялся слез, и никто не упрекнул его за слезы. А потом воспрял духом и даже так сказал:
— Раньше я думал, что у меня потухающая кривая. А теперь скажу вам, товарищи колонисты, пока сердце бьется, не может быть потухающей кривой. Правильно сказал Санчо Зорин, что эту кривую оппортунисты выдумали.
Поздно вечером в кабинете Захарова Соломон Давидович уже забыл о старом производстве, а с большим энтузиазмом готовился к новому своему делу: снабжению и сбыту. И сказал Захарову:
— Со щитом или под щитом, а снабжение у нас будет неплохое,к вашему сведению.
Захаров обнял Соломона Давидовича и только незначительное изменение предложил к его боевому кличу:
— Надо говорить «со щитом или на щите», Соломон Давидович. Так греки говорили.
— А «под щитом» — они не говорили?
— Нет, не говорили, Соломон Давидович.
— Под щитом, значит, им было без надобности?
— Совершенно верно. Так говорили греки, когда отправлялись на войну. Со щитом вернусь, — значит, с победой. На щите, — значит, принесут меня убитым. Со щитом или на щите.
Соломон Давидович внимательно прслушался к этой исторической справке и усомнился.
— Если я правильно понимаю, для нас подходит только со щитом, а на щите для нас абсолютно не подходит. Какой же смысл может быть для отдела снабжения на щите?