Фладд
Шрифт:
Впрочем, ему не нужен клерикальный предлог, чтобы со мной увидеться, он же не священник? Знала ли я это с самого начала или только подозревала? Выдал ли он себя чем-то или я просто чуяла нутром, что он самый обычный человек?
Нет, поправила она себя, не обычный. Совсем не обычный. То, что поразило ее утром при пробуждении, теперь вспомнилось снова: она не могла представить его лицо. Ладно, за мессой священника видишь главным образом со спины, но разве они не пробыли вместе около часа тогда, на огородах? Возможно, думала Филомена, я вглядывалась так пристально, что не видела. Смотрела на него так же, как он на меня, взглядом,
Закончилось время урока. Филомена выстроила детей и повела их по дороге. Солнце пробилось сквозь тучи и теперь слабо светило за голыми ветками деревьев.
— Смотрите, малиновка! — сказала она, указывая в канаву, где между сухих листьев прыгала птичка с буровато-серой спинкой.
— Да, сестра, — послушно ответили дети. Они смотрели туда, куда она указывала, но не видели птицу, потому что не понимали, кого надо высматривать. Они знали воробьев. Голубей. И все.
Строем они обогнули поворот дороги; навстречу, оживленно беседуя с Агнессой Демпси, шел отец Фладд.
Сестра Филомена велела детям остановиться и пропустить священника. Когда тот поравнялся с ними, они хором протянули нараспев: «Добро-е-е утро-о-о, отец Фладд. Добро-е-е утро-о-о, мисс Демпси».
Они так говорили с пяти лет; это было первое, чему их научили в приготовительном классе. Иногда Филомене казалось, что если она еще раз услышит это хоровое завывание, то возопит от ужаса и отчаяния, сядет на землю, разорвет свои одежды, посыплет голову пеплом, дабы искупить глупость мира сего. Христос отдал жизнь, стремясь избавить нас от бремени греха, но, насколько Филомена могла судить, и пальцем не шевельнул, чтобы спасти нас от нашей глупости. Пока она думала обо всем этом, сердце у нее забилось сильнее. Ей казалось, что оно поднимается к горлу, трепещет и бьется в тесном пространстве; никто не увидит его под рясой, а будь она обычной женщиной, в юбке и блузке? Люди бы толкали друг друга в бок и говорили: «Глянь, у бедняжки сердце рвется наружу!» Мысль удивила и напугала ее: она, монахиня, подумала о себе как о женщине! Кровь прихлынула к лицу, руки задрожали.
— Доброе утро, дети, — бодро произнес отец Фладд.
Агнесса Демпси улыбнулась, не разжимая тонких губ.
Фладд скользнул по Филомене глазами, важно кивнул и пошел дальше, продолжая говорить с мисс Демпси чуть более приглушенным тоном. Агнесса Демпси замедлила шаг. Она через плечо посмотрела долгим взглядом на молодую монахиню, которая уже отвернулась, опустила глаза и взялась правой рукой за деревянное распятие на груди. Впрочем, недостаточно быстро: мисс Демпси успела заметить выражение ее лица — смесь страха и желания, еще не разложившихся на элементы и не соединившихся во что-то новое по воле другого человека. Агнесса печально и взволнованно тронула бородавку. «Я все в жизни упустила, — подумала она. — Даже у монахини больше надежд, чем у меня. Девственница может увидеть единорога. Старая дева — нет».
На сей раз, подходя к исповедальне, Филомена уже знала, что там Ангуин. Она встала на колени, почувствовав запах гуталина и табака, и пошла шпарить без запинки:
— Прости меня, отче, ибо я согрешила. Прошлый раз я исповедовалась совсем недавно. У меня к
— О, здравствуй, дорогая, — сказал священник.
— …и хочет исповедаться, но, к несчастью, ни один священник в здешних краях не понимает по-немецки. Должен ли мой друг исповедоваться через переводчика?
— Хм. — Отец Ангуин задумался. Он никогда не сталкивался с этой проблемой непосредственно, хотя первое время с трудом разбирал речь федерхотонцев. — Знаешь что, — сказал он наконец, — пусть твой знакомый возьмет немецко-английский словарь и найдет, как называются его грехи. А чтобы сказать, сколько раз он их совершил, пусть выучит английский счет, это несложно. Тогда он сможет передать в исповедальню записку. Хотя… лучше в таком случае предупредить священника заранее. Я бы растерялся, если бы иностранец стал совать мне через решетку листок бумаги.
— Так это лучше, чем переводчик?
— Если дело срочное, я бы не исключал переводчика. Людям сложновато объясниться, даже когда они говорят на одном языке, ты согласна? — Он помолчал. — Никто не должен оставаться в грехе и одно лишнее мгновение. Особенно человек, оказавшийся на чужбине. В путешествии всегда может случиться несчастье.
— И если исповедь происходит через переводчика, то переводчик, как и священник, должен хранить ее тайну?
— Естественно.
Вновь наступило короткое молчание. Потом отец Ангуин спросил:
— Тебе есть что сегодня мне рассказать? О себе?
— Нет, отче.
— Ты по-прежнему борешься со своим искушением? Искушением согрешить. Или оно прошло?
— Нет. И даже…
— Я о тебе молился, — перебил отец Ангуин. Он слышал дыхание за решеткой; сбивчивое, как будто девушка сдерживает рыдания. — Еще вопросы сегодня есть?
— О да, много.
Она читает их по бумажке, подумал он.
— У врача со времен учебы остались человеческие кости. Он хочет от них избавиться. Они попали к нему, когда он учился в протестантской стране.
— Тоже в Германии?
Она умолкла. Вопрос выбил ее с колеи. Она не ждала, что ее будут перебивать.
— Продолжай.
— Где ему их похоронить?
— Протестантские кости? Не знаю.
— В Ирландии, — робко начала она, — при крупных больницах есть особые участки, где погребают части тела, ампутированные при операциях.
— Здесь, наверное, есть что-нибудь похожее.
— А если кости могут быть полезны для какой-нибудь больницы, допустимо ли пожертвовать их туда?
Ему подумалось, что на листке у нее записаны не только вопросы, но и ответы.
— Не вижу никаких препятствий.
— Однако он должен обходиться с ними уважительно, не так ли? Ему следует помнить, что когда-то они были частью живого человеческого тела, а тело — храм души. Даже если покойник был протестантом. Вероятно.
— Опять-таки, — сказал отец Ангуин, — если в приходе кого-нибудь хоронят, допустим, пожилого человека, скончавшегося от естественных причин… и родственников удастся уговорить… можно заодно упокоить и эти кости.
— Протестантские кости в католической могиле… — Она задумалась. — По-моему, надо сделать так. Родственникам ничего не говорить. Они не станут слушать, какие кости старые, все равно будут возмущаться. Просто подкинуть кости в могилу, пока родственники будут судачить. Самый лучший способ. Незачем будоражить людей и давать им повод встать в позу.