Фишка
Шрифт:
Окинув поле битвы оценивающим взглядом, Димка определил, с чего начинать уборку. Конечно, с кухни, чтобы очистить подходы к стратегически важным объектам - раковине и плите. Но сначала открыл окна в гостиной и все окурки ссыпал в отдельный полиэтиленовый пакет, который тут же завязал тугим узлом - прежде всего хотелось избавиться от этого мерзкого запаха: ни сам он, ни его коллеги не курили: все окурки были со следами губной помады.
Затем рациональный мужской ум подсказал ему, что самое время включить стиральную машину, тогда он успеет подсушить, отгладить и вернуть на место чистые вещи. Димка
"А что, это даже увлекательно, если ставить перед собой конкретные задачи и заканчивать каждый этап к определенному сроку", - думал он, расставляя чистые тарелки на сушилке.
Когда загудела центрифуга, отжимающая выполосканное белье, Димка уже домывал полы. Весь мусор он сложил в черные полиэтиленовые пакеты - получилось целых два!
– и оставил у двери в прихожей. Он знал, что Ленка по воскресеньям ходит на шейпинг, и решил выбросить мусор именно в это время, чтобы случайно не встретиться с ней. По той же причине и белье развесил не во дворе, а в ванной и на кухне.
Закончив все эти хозяйственные дела, он опять посмотрел на часы. Был всего-навсего полдень. Наверное, надо бы перекусить, но есть не хотелось. А вот пить...
Димка заглянул в холодильник и соблазнился охлажденным кефиром. С наслаждением опустошив вскрытый пакет, он сразу отнес его к остальному мусору в прихожую. Теперь можно было заняться письменным столом.
На фоне наведенного им в кабинете отца порядка - Димка даже цветы полил - перекошенный стол словно кричал о своей боли. "Ну Зойка и корова", - беззлобно подумал Димка, разглядывая сломанные ножки стола. Но при внимательном рассмотрении все оказалось не так страшно и не столь трудно. Обнаружилось, что ножки просто вылетели из тех пазов, в которые их вставил мастер много, очень много лет назад. Надо просто перевернуть стол и вклеить ножки на место. Можно еще и шурупами закрепить.
Стараясь не шуметь - Димка не забывал о Ленке - он тихонько вытащил все ящики стола и сложил их в аккуратную стопку. Затем перевернул стол, нашел в кладовке клей и вставил ножки на место, примотав их еще и веревками для плотности. Нашлись и шурупы, но все же лучше дождаться ухода разозлившейся соседки, чтобы переделать все оставшиеся дела сразу - и шумные, и связанные с выходом на улицу - ведь идти надо было мимо ее двери. Да и ждать-то осталось всего часа три, не больше. За это время и клей застынет, и белье просохнет, и сам он отдохнет.
Взгляд Димки рассеянно скользил по письменному столу и остановился на содержимом нижнего ящика, который сейчас как раз оказался сверху. Он был полон разных папок, в основном, скоросшивателей, знакомых Димке еще с детства. В таких папках отец держал доклады ко всякого рода конференциям, симпозиумам и просто семинарам. Но четыре отличались не только цветом и объемом, а еще и тем, что были тщательно упакованы и завязаны тесемочками. Димка достал их из ящика. Три - красная, синяя и серая - были пухлыми и с надписями на обложках. Четвертая оказалась самой тоненькой, коричневого цвета, без надписей и вообще была вложена в прозрачный пакет на кнопках. Димка отложил ее в сторону
В папке лежали рассказы. Димка догадался, что у него в руках работы студентов его отца, так как рядом с названием вместо фамилии автора был проставлен номер. Он знал, что отец практиковал такой метод, чтобы не подвергаться предвзятости мнения - номера студенты распределяли между собой сами, и отец сначала не знал, кто под каким номером скрывается. Димка посчитал, что надписи на папках - это, скорей всего, заданные темы. Он еще раз просмотрел их. На красной была наклеена бумажка, где большими печатными буквами от руки было написано "Не может быть!", на синей - "Быть может...", а на серой - "Бывает...". Димка немного подумал и открыл красную папку. Прихватив сверху несколько рассказов, он расположился поудобнее на диване и принялся их читать.
"КАРТИНА"
Тот памятный год выдался не просто неурожайным - это было злое, беспощадное, голодное время. Рынки и все прилегающие к ним грязные и кривые улочки и тупики кишели спекулянтами, мелкими воришками и просто оборванцами, которые шныряли среди разношерстной толпы, хаотично и неспешно перемещающейся между неподвижными рядами лиц с безжизненно потухшими глазами. Часами терпеливо простаивали они с тем ценным, что еще оставалось у них, в надежде выменять свою вещь на кусок хлеба, сала или сахара.
Служащий городского банка Иван Андреевич Кудрин, лишь вчера вернувшийся от матери и сестры с большим баулом всякой деревенской снеди, чувствовал себя королем в шумной пестроте толкучки. Он бесцельно шатался по рынку, лениво разглядывая выставленные товары, и ощущал приятную сытость и легкую жажду от съеденной утром чесночной колбасы с ломтем душистого деревенского хлеба. В этом состоянии хотя бы временного превосходства над царящей вокруг суетой ненужными и жалкими казались ему крепко сжатые дрожащими руками и еще добротные сапоги, и почти новые фраки, и потрепанные бархатные платья, и поражающие иногда своей вычурностью и изяществом дамские туфельки. Не задерживался он ни у керосиновых ламп, ни у орущего граммофона, ни у зеркал в роскошных золоченых рамах и лишь досадливо отмахивался от назойливых книготорговцев, предлагавших свой товар, как бы взвешивая его на руках.
Внезапно его взгляд привлекла большая, в человеческий рост, картина, которую держал еще молодой, примерно одних лет с Иваном Андреевичем, мужчина. Руки его, судорожно вцепившиеся в простенькую дешевую раму, потрясали своей худобой и неживой бледностью. Узкое изможденное лицо с аккуратной каштановой бородкой и огромными серыми впалыми глазами несло на себе печать безвольной покорности судьбе. Но не оно заставило Ивана Андреевича остановиться, а картина, которую продавал этот человек.
Тускло поблескивавшее масляными красками полотно изображало кокетливо выглядывающую из-за воздушной портьеры молодую женщину с очаровательным личиком, на котором живым блеском светились черные зовущие глаза. Густые темные локоны, падая тяжелыми длинными прядями, обволакивали обнаженное упругое тело, едва скрытое прозрачной тканью портьеры. Лукавая улыбка, игравшая на чувственных губах, была таинственной и манящей. Высокая статная фигура искусительницы слегка заслоняла роскошное ложе с небрежно откинутым покрывалом. От всей картины веяло негой, страстью и любовным томленьем.