Финт
Шрифт:
Мари-Джо произносила его имя как «Фэнт» – и всякий раз по спине его пробегали серебристые отзвуки. Мари-Джо знала всех и каждого, знала все про всех и каждого, и теперь она глядела на Финта, опасно улыбаясь, но с ней всегда приходилось играть по ее правилам, так что он улыбнулся в ответ и запротестовал:
– Да ладно тебе, Мари-Джо, хватит обо мне трепаться-то! Нечего обелять мое честное имя! Но я ж тоже когда-то был мальцом, ты ведь понимаешь, о чем я? Вот что: если ты будешь вести счет тому, что им скормишь, я обязательно расплачусь с тобой позже, чес-слово.
Мари-Джо послала ему воздушный поцелуй, благоухающий мятой,
– Я про тебя, парень, слыхала разное. Ты смотри там, поосторожнее! Во-первых, твоя вчерашняя разборка с Обрубком. Он, понимаешь, похваляется направо и налево. – Мари-Джо еще больше понизила голос. – А потом был один джентльмен. А уж я-то джентльмена с первого взгляда распознаю. Расспрашивал про человека по имени Финт – и не думаю, что он для тебя подарок заготовил. Дорогой такой джентльмен.
– Его, часом, не Диккенсом звали? – уточнил Финт.
– Не, этого я знаю – мистер Чарли, газетный репортер, с пилерами запанибрата. Один из этих ваших невыносимых англичан. А тот джентльмен – я бы сказала, он больше на адвоката смахивает. – И, как ни в чем не бывало, Мари-Джо обернулась к следующему покупателю, про Финта словно позабыв.
А Финт зашагал дальше, на каждом углу встречая знакомого, – пошутит тут, поболтает там, а заодно и вопросец задаст – на самом деле ничего важного, пустяки, просто вспомнилось ни с того ни с сего – насчет золотоволосой девушки, что сбежала из кареты в грозовую ночь.
Нет, ему-то никакого дела нет, ясен пень; просто слыхал краем уха, как говорится – ему-то оно, понятно, без надобности. Это же славный старина Финт, Финта все знают – а Финт любопытствует насчет кареты и девушки с золотыми волосами. Теперь придется держать ухо востро, ну и что с того? Он и так всегда начеку. А прямо сейчас он уже стоит у основания шаткой лестницы, что ведет наверх, в мансарду.
А вот и дом; и Соломон, как всегда, сидит за работой. Он всегда работает; причем работа в его руках не столько кипит, сколько тихо-мирно тушится на маленьком огне – он почти всегда корпит над какой-нибудь мелочью, для которой требуются миниатюрные инструменты и изрядный запас терпения, и легкая рука, а порою и большая лупа. Онан свернулся калачиком под стулом – так, как умел сворачиваться только Онан.
Старик не торопясь снова запер дверь и только тогда сказал:
– Ммм, опять трудный денек выдался, друг мой, надеюсь, что таки прибыльный?
Финт предъявил щедрое пожертвование из кухни Мэйхью, и Соломон одобрительно отозвался:
– Ммм, недурно, очень недурно; и еще кус свинины, такой хороший кус; пожалуй, на мясную запеканку пойдет. Молодец мальчик.
Несколько лет тому назад притащив домой шмат свинины, чудом выпавший из кухонного окна прямо в невинные руки Финта, который всего-то навсего проходил мимо, мальчишка спросил Соломона:
– А я думал, вам, евреям, свинину есть запрещено, нет?
Если Онан сворачивался как бог, то Соломон пожимал плечами как один из его ангелов.
– Строго говоря, возможно, что и так, ммм, но есть и другие правила, – ответствовал он. – Во-первых, это дар Господень, а щедрые дары отвергать не подобает, и во-вторых, свинина, кажется, неплохая, получше, чем обычно, а я – старый человек и, ммм, очень голоден. Порою мне думается, что правила, придуманные много веков назад, чтобы благополучно
– А Бог что на это сказал? – полюбопытствовал Финт.
Соломон театрально вздохнул, словно затрудняясь с ответом, а затем улыбнулся:
– Ммм, Бог сказал: «Соломон, я все понимаю; когда передумаешь, дай мне знать». И я таки остался много доволен, потому что мне дали выговориться, мир стал лучше и чище, а теперь я сижу в месте хоть и довольно грязном, зато я свободен. И да, я свободен есть свинину, если уж Господь распорядился так, что свинина оказалась в моей кастрюле.
А Соломон между тем вернулся к работе.
– Я, чтоб ты знал, делаю зубчатые колесики, мальчик мой, вот для этих часов. Эта работа трудоемкая, требует значительной координации руки и глаза, но по-своему еще и очень успокаивает, вот почему я таки охотно берусь за колесико-другое. Выходит, я помогаю времени узнать, что оно такое, точно так же, как время знает, чем стану я.
Повисло молчание, нарушаемое лишь убаюкивающими звуками Соломоновых инструментов; оно и к лучшему, потому что Финт не знал, что тут сказать; он гадал про себя: это все потому, что Соломон еврей, или потому, что Соломон так стар, или то и другое вместе, и наконец заявил:
– Мне надо бы подумать малость, я ведь тебе сейчас не нужен? Я, понятное дело, переоденусь.
А все потому, что Финт не сомневался: лучше всего думается, пока тошеришься. Прошлой ночью прошел дождичек, но не сильный; и теперь ему хотелось немного побыть наедине с собой.
Соломон только отмахнулся:
– Ступай, мальчик, на меня не оглядывайся. И Онана с собой возьми, будь так добр…
Чуть позже чуть в стороне приподнялась решетка сливного люка – и Финт ловко спрыгнул в свой мир. Поскольку прошел дождь, внизу было не так уж и плохо, а поскольку все еще стоял белый день, по туннелям гуляло эхо, о да, много эха. Там чего только не услышишь – а голоса разносятся от края до края. И от каждого звука остается умирающий призрак, и отлетает – кто знает, в какую даль?
А прибавьте к этому еще и шумы с улицы: иногда можно было целый разговор подслушать, если собеседники стояли у самого люка и болтали без умолку, даже не подозревая о том, что внизу затаился тошер. Однажды какая-то дама выходила из кареты, споткнулась, выронила кошелек, а он возьми и раскройся. Тошерское счастье не подвело: несколько монет скатились в ближайший водосток. Юный Финт услышал ее вопли и проклятия на голову лакея, который якобы плохо придержал дверь, и поспешил на звук – а звенело уже в туннеле, и, словно манна небесная, ему чуть ли не в руки упали полсоверена, две полукроны, шестипенсовик, четыре пенса и фартинг.