Финикс

Джадд Боб

Так что я привык спать в незнакомых кроватях. И все же мне потребовалось некоторое время, прежде чем мои неохотно открывшиеся глаза стали различать белоснежное пятно халата, находившееся на уровне моих колен, занавески, висевшие вокруг моей койки, и, наконец, высоченную женщину с волосами стального цвета и лицом, напоминающим лицо президента Джорджа Буша. Она держала в руках мое синее одеяло. Потребовалось еще несколько секунд, чтобы я осознал, что нахожусь в больнице Финикса.

Голова у меня болела, кожа горела, а по ногам как

будто основательно прошлись бейсбольной битой.

— Как чувствует себя Салли? — спросил я.

Когда нас привезли в больницу, Салли тут же отправили в операционную, а мне обработали ноги и смазали ожоги мазью.

— Вы имеете в виду мисс Кавану? — поправила меня сестра.

— Как она?

— Она лежит на третьем этаже, крыло Е. Когда выпишетесь, сможете навестить ее. Вы можете ходить? — Сестра принесла мне пару алюминиевых костылей.

Салли лежала на боку, спиной ко мне. Плотно завернувшись в простыню, она глядела в окно. Я сел на край койки и положил ей руку на плечо.

— Ну, как ты себя чувствуешь?

— Чувствую, что хотела бы, чтобы ты ушел и никогда не возвращался.

— Болит?

— Да, болит. Врачи говорят, что они сделают еще анализы, и, если кожа на виске не заживет, они возьмут лоскут с моей задницы и пересадят на голову. Но не сразу. Сначала должна нарасти ткань на поврежденном месте — на это потребуется время, и только потом пересадят новую поверх этой. Так что теперь я буду ходить с кожей от задницы на голове и рубцами на заднице. Ты удовлетворен моим ответом?

Я попытался что-то придумать, чтобы разрядить обстановку, но единственное, что сумел из себя выдавить, это:

— Прости меня.

— Ладно. Слушай, Эверс, ты так надоел мне с этим «прости» — возьми его с собой и убирайся отсюда. Ты прекрасно знаешь, что я ненавижу любого, кто начинает меня жалеть. Я вовсе не хочу тебя обидеть, — сказала она, повернувшись ко мне лицом, правая сторона которого была забинтована, но левая выглядела вполне сносно. — Но, скажу прямо, единственное, что от тебя было хорошего, — это то, когда мы трахались.

Иногда бывает трудно сохранить благодушие. Однако я попытался.

— Ты тоже была ничего, — ответил я.

— Это дело рук Бобби, — сказала она, опершись локтем на подушку и сверля меня своими голубыми глазами. — Я хорошо его знаю. Мне известен любой ход его мыслей. Но теперь мне не важно, что будет дальше. Мне только хочется оторвать ему голову и посмотреть, как она покатится по улице. Мне будет приятно это наблюдать. А еще хочу, чтобы ты больше не приближался ко мне. Ладно?

— Ну, а в каком состоянии у тебя другие места? — спросил я, сунув руку ей под одеяло.

Она подскочила как ошпаренная.

— Черт бы тебя побрал, — воскликнула она. — Уйди прочь. Папу я тоже прогнала. Может быть, ты не знаешь — этого нет в его официальной биографии. Он начал свою карьеру работником связи в городе Цицерон — это в Иллинойсе —

и до сих пор сохранил знакомства в высоких кругах. И у меня тоже там есть связи. Так что, если мне потребуется помощь, стоит мне поднять телефонную трубку, и орудия откроют огонь, как во Вторую мировую войну. — Она замолчала и вдруг улыбнулась. — Что-то правый глаз у меня плохо видит. Ну и рожа, правда?

Я поцеловал ее в здоровую щеку.

В помещении полицейского управления и общественной безопасности, на улице Вест-Вашингтон 620, окна были проделаны в пуленепробиваемых бетонных блоках. Внутри было довольно мило, если вы не имеете ничего против коричневого линолеума. Когда сюда явился обожженный солнцем рядовой член общества, шаркая по полу теннисными, не по размеру большими туфлями, он был встречен приветливым возгласом: «Чем можем быть вам полезны, сэр?» Этот вопрос задал мне, дружески улыбаясь, сидевший в вестибюле за конторкой двадцатипятилетний молодой человек в полицейской форме. Он улыбался, потому что знал, что все психопаты, бандиты, алкаши, сутенеры, хулиганы, растлители малолетних, насильники, мужья, избивающие жен, и прочее содержимое полицейских машин поступает в другое место — помещение за несколькими стальными дверями. Улыбка полицейского тут же сменилась выражением сочувствия, когда он присмотрелся к моему лицу.

— Видно, у вас был солнечный удар, — сказал он. — Вам нужно попробовать мазь от ожогов.

— А от ожогов от петард она помогает?

— А, так вы и есть тот самый парень? — сказал он, наклонившись вперед и принимая более официальный вид. Теперь на его круглом лице не выражалось ничего. Это был уже не благодушный представитель власти, прошедший тщательную подготовку вежливого обращения с публикой, — теперь это был суровый полицейский чин. — Значит, это вы были в пустыне с дочерью Каваны?

— Скажите мне, кто занимается этим делом?

— Если вы имеете в виду, кому оно поручено, можете поговорить с Кларенсом Хармоном. Он, по-моему, на месте.

Хармон сидел в небольшом кабинете тремя этажами выше. Пол его кабинета тоже был покрыт коричневым линолеумом, но более плотным, а стол повернут к окрашенной нежно-голу-бой краской стене. На столе стояла фотография улыбающейся миловидной женщины в красном платье. Рамка фотографии прижимала пачку завернувшихся по краям бумаг. Два других стола пустовали. Я сел за один из них.

— Как ваши ноги? — спросил он. Ему было лет тридцать пять, на лице виднелись следы от прыщей, и он сохранил детскую привычку посасывать щеку. Он смотрел мимо меня в матовое окно.

— Ощущение такое, будто хожу по битому стеклу, но в общем все нормально.

Он кивнул, сохраняя серьезный вид.

— Итак, чем я могу вам помочь?

— Я надеюсь, вы сможете сказать, кто все это устроил?

Он посмотрел на меня с нетерпеливым видом и махнул рукой, словно отмахиваясь от мухи.