Финики
Шрифт:
– Ты так из-за Коли Доброва переживаешь? Ладно... не надо было ему бухать, вот и упал с балкона. Слушай, что расскажу, друже. Выхожу, значит, из метро, а там стоят три тела. Ну, удар первого я пропустил с неожиданности, потом врезал ему в живот, так что он встал раком. Второй, видя это, докурил и начал идти ко мне в стиле Чака Норриса, и был встречен левым боковым, и улетел на полтора метра. Третий гопник подруливает осторожно и говорит: "Я, конечно, понимаю, что ты не растерялся, но они мои друзья".
Быть может, это была та самая компашка, что когда-то ограбили меня.
– Ну, значит, бьём мы его, а он как закричит: "Я русский, хоть у меня и глаз узкий!"
И тут я спрашиваю:
– И что, он теперь реально инвалид?
Слава, понимая, что речь идёт о Коле Доброве, отвечает:
– Нет, теперь он реально мудак. Человек, писавший такие тексты, не имеет никакого права кончать с собой. Впрочем, он стал тем, кого больше всего и ненавидел. Теперь он овощ, которого возят на каталке. Даже говорить не может, всех нас забыл. Он ничего не помнит и не может ходить, прямо как среднестатистический рузкий.
– Рузкий?
– То есть русский.
– Скажи, Слава, а зачем всё это? Идеи, какая-то революция, национализм и социализм. RAC и oi. Зачем издеваться над собственным народом, за который ты даже и не думаешь сражаться? Я не понимаю, как я оказался втянут в этот водоворот. Я ощущаю идейную недостаточность. Всё то, что меня когда-то могло увлечь, перестало казаться чем-то важным. Этнос, нация, раса. Справедливость и воля. Кому это нужно? Двум сотням оголтелых фанатиков, которые воюют в комментариях? Тем активистам, которые что-то сделали и теперь упрятаны за решётку?
Ветер моих слов надул тяжёлые раздумья на лицо друга. Светлые глаза его затуманились без права на надежду. Он, прожевав плоть финика, ответил:
– Зачем это нужно? Действительно... Да потому что, Дух, иначе нельзя. Чем больше человек может чувствовать, тем больше он переживает за то, что происходит вокруг. Ты с детства разные книжки читал, вот они тебе голову и свернули, а я докрутил. Невозможно быть счастливым, если рядом есть те, кто страдает. А сейчас страдает наш народ: от государства, от бандитов, от оккупантов...
Перебивая его, вывожу к главному:
– Ты готов отдать за это жизнь?
Слава не задумываясь, кивнул:
– Конечно. Кто, если не мы, защитим свою землю?
В том то и дело, что Я не готов отдать за неё жизнь. Но, как сказал Слава, кто, если не мы? Я, если никто! Нет, это вызывает горечь. Надо говорить лучше, с вызовом: "Мы, если никто". Русская поговорка учит: "Один в поле не воин". В нашей Родине полно полей, но что делать, когда не сыскать для них воинов?
Если кто-нибудь рискнёт прочитать мои мысли, то немедленно скажет, что я сумасшедший. В этом была небольшая доля истины. Вот, например, глядя на сисястую девицу напротив, мне сначала хотелось откусить ей нос, а потом изнасиловать, и только отличное воспитание не позволяло
Вообще, тема секса чрезвычайно важна для парня. Это вот у Шприца половое созревание началось позже, а та часть мозга, которая отвечала за либидо, стала центром, отвечающим за революцию. Это своеобразная экзальтация или фрустрация, уж не знаю, в общем - замещение нехватки секса революцией. Не зря такой великий человек, как Корнелиу Кодряну, запрещал своему отборному отряду легионеров всяческие отношения с женщинами.
Не хватает секса? Замути революции и выеби этот зажравшийся мир.
Я много раз конструировал под одеялом дергающуюся Пизанскую башню, представляя голую Алису, хотя всё, чем она меня удостаивала - это голый, не заинтересованный взгляд.
Восемнадцать лет - это опасный возраст. В душе чистый, плазменный идеализм. Попади мне в руки пистолет, я бы перестрелял всех неугодных на хрен. Или на член. Но что, в сущности, может сказать о любви восемнадцатилетний парень: либо то, что она говно, либо то, что она прекрасна. Это рубежное время максимализма, когда всё, что тебе не по нраву, не имеет право на существование, а всё, что тебе по душе, должно быть возведено в абсолют. Те люди, которые до зрелости могут сохранить такие убеждения, те, кто не идёт на компромисс, и ухитряются победить - становятся великими революционерами.
Но любовь, эта сучка с обвисшим выменем, должна быть убита в моей груди. Когда кровь вместо вен стынет в жилах, когда луна скалит жёлтые клыки, а ты смотришь на её фотографию и понимаешь, что всё то, что осталось в твоей груди, не похоже на любовь, а напоминает алхимический дистиллят из ненависти, льда, отчаяния, игольчатого мороза и ревности, тогда, обманывая сам себя, но уверенный в происходящем ты говоришь: "Любви не бывает". Исполнители этой фразы просто сами пострадали от того, что любовь кастрировала их душу. Что-то не вышло и мы надломились. Но это простое невезение. Ведь всё, что надо, чтобы убедиться в существовании любви, так это прочесть песнь про Тристана и Изольду или посмотреть на Тихонова и Хасис.
В трубке её мерцающий, как призрак, голос:
– У?
Она всегда так начинает разговор на расстоянии.
– Пойдём, - мои губы в холоде, - по делам?
– С целью или без?
– С целью.
Если бы я знал, что это навсегда изменит мою жизнь, то собственноручно бы укатал себя в тазик с бетоном и скинулся бы в гнилую реку. И всё-таки - это было страшно-прекрасно. Это непонятное ожидание сюрприза, что и делает жизнь запоминающейся.
Чумазое небо, вылезшее из заводской трубы, прикрыло глаза. Темнело. Огонёк сигареты, брошенный в коричневую урну, прочертил воздух оранжевой дугой. Аттракционы в парке катали визжащих людей. Их пережевывали веселящиеся механизмы, поглощали шатры и поздно ужинали комнаты страха.
– Куда закинем?
– спрашиваю я, - везде люди.
Прекрасные волосы убраны под шапку, руки со сбитыми костяшками, которые я был готов целовать, спрятаны в карманы курток. Я не вижу в ней ни одной запоминающейся детали, на которую я бы смог подрочить ночью.