Финальная программа
Шрифт:
— Бережешь девственность, Олаф, а?
— Не начинай снова. Люди вроде тебя — последние подонки. У тебя нет никакого понятия, что значит быть настоящим, духовным человеческим существом, знающим безграничный… — на лице Олафа появилась тонкая, высокомерная улыбка. — Самые последние подонки.
— И я об этом. Ты говоришь не как еврейский мальчик.
— Заткнись.
— Ну, ладно, иди, навести Дерека.
— Я не хочу иметь ничего общего с этим извращенцем!
— «Извращенцем»? Почему «извращенцем»?
— Это не имеет ничего
— А что там не так?
— В его диаграммах? Ты не видел его диаграмм? Он изобразит тебе что-нибудь за деньги.
— О, не «что-нибудь», Олаф.
— Где он?
— Последний раз я видел его вон там, — и Джерри указал в сторону дымовой завесы.
— Пусть радуется, что я хотя бы поговорю с ним, — кривляясь, Олаф пошел прочь. Прислонившись к автомату для чтения рисунка ладони, Джерри наблюдал за ним. Подошла шведка.
— Не знаю, сколько ещё мы пробудем здесь, — сказала она. — У Шэйдса еще много жетонов. Он выигрывает.
— Мы можем пойти покурить кое-что в Черном клубе, где — я знаю — против нас ничего иметь не будут и где мощно барабанят. Только если я и захочу поиграть сегодня вечером, то в тот момент, когда попаду в «Пирушку», иначе ничего из этого не получится.
— Я полагаю, ты намекаешь на марихуану? Я этого не хочу. Ты — что, чурбан?
— Вообще говоря, нет. Я предоставляю это моему брату. Просто мы могли бы пойти туда.
— А где это?
— Роща банкротов,
— Это далеко.
— Не так уж и далеко. Сразу за районом. По ту сторону ничейной земли.
— Что ты сказал?
— Ничего, — он посмотрел через нее туда, где Шэйдс дубасил по машине. Вспыхнула надпись «Драка».
— Жулик! — заплакал Шэйдс. — Жулик!
Как из-под земли, вырос исключительно спокойный негр-оператор в белом костюме; он улыбался:
— Что случилось, сынок?
— Этот стол — жулик!
— Не будь ребенком; чего же ты еще-то ждал?
Глаза Шэйдса за старыми солнечными очками, казалось, наливались злобой. Он несколько раз часто-часто передернул плечами. Негр наклонил голову набок и выжидательно осклабился.
— Очень уж вы завышаете свои шансы в играх, — зарычал Шэйдс.
— Вот и тебе пришлось иметь с этим дело, парень. Любому в эти дни приходится сталкиваться с чем-то подобным, знаешь ли. Да?
— Вся эта проклятая страна продалась.
— И ты, дружок, только сейчас это обнаруживаешь? Бог ты мой!
— Да, она всегда была продажной. Лицемерные плуты!
— О, нет. Они сейчас честные. Они могут позволить себе быть или думают, что могут…
Джерри доставляло удовольствие наблюдать, как два экс-патриота выдавали свою дешевую философию.
Шэйдс передернул плечами и отвернулся. Негр зашагал прочь, довольный собой.
Маленькая
— Пошли, Джерри.
— Давай.
Они потратили остатки жетонов Джерри на кофе и таблетки и пошли к «Пирушке» на Вильерс-стрит, которая тянулась от Трафальгарской площади вдоль Станции Креста Милосердного, изгибаясь в веселой ночной жизни города.
Праздношатающиеся обоих полов толпились в «Пирушке», набитой людьми в той же степени, что и музыкой, — и тем и другим вместе под завязку. За лучами прожекторов, которые были направлены в публику, группу можно было лишь угадывать. Огромный усилитель образовывал задник низкой сцены, и прекрасная смесь Хаммондовского органа, пианотрона, басовой, ритмовой и соло-гитар, саксофонов — альта и баритона — изливалась из него мелодией «Симфони Сид» с медленным чувством фуги.
Под низким потолком медленно вращался обычный для старомодных танцзалов шар, выполненный из граненого стекла. Лучики переливались зеленым, красным, золотистым, серебристым и оранжевым светом. Свет бил по ним со всех сторон и снова отражался, так, что световые пучки разлетались по всей «Пирушке».
Они протиснулись сквозь толпу, представлявшую собой единую массу, из которой по краям, казалось, торчали головы, руки, ноги. Жара была почти невыносимая.
Слева от сцены расположился бар, справа — стойка с кофе. Оба источника питья были заняты. К бару прислонились выходцы из Вест-Индии, элегантные, в стиле Гарлема, как мальчики-хористы из «Порги и Бесо. Почти у всех были тонкие усики и презрительные взгляды, заготовленные в основном для других, хуже их одетых вест-индцев, хлопавших в ладоши в такт с каждым ударом, кроме тех случаев, когда вступал барабан.
Они добрались до бара с кофе, направляясь к двери рядом с баром, на которой красовалась надпись «Служебный вход», и тут Джерри в одном из гитаристов узнал музыканта, с которым однажды играл. Это был «дядюшка» Вилли Стивене, игравший тогда на флейте и ритме; а однажды он выдал вокал с расформированной с тех пор группой, называвшейся «Все желающие». Группа стала популярной, когда играла в «Пирушке», и эта новость распространялась все шире, пока местечко не оказалось забито только девчонками — исступленными поклонницами группы и журналистами.
— Хелло, дядюшка.
— Хай, Джерри, — с ничуть не изменившимся выражением лица Стивене протянул свою крупную руку Джерри и позволил тому пожать ее, — Что поделываешь?
— То да се. Ты работаешь?
— Убеждаю, что Национальная помощь функционирует. Они с каждым днем становятся все жестче. На той неделе они пригрозили отправить меня обратно. Я ответил, что, если бы НП в Бирмингеме была более любезной, я бы вернулся.
— А что, места нет?
— Да нет, там хорошая сцена, но только не моя. Ты сегодня вечером здесь сыграешь?