Финал новогодней пьесы

Дубинянская Яна

– Я знаю. Пока, Люси, передавай привет Питеру. И счастливого Нового года.

Она повесила трубку и медленно, стараясь не споткнуться об опрокинутую этажерку, добралась до стены. Пошарила ладонью и включила свет.

На стенных часах большая стрелка лихорадочно дернулась, перескакивая к двенадцати, а маленькая мелко завибрировала на десяти.

И Франсиса не было.

/…/

– … Исполняются мечты, – ненавязчиво журчал негромкий голос Сона. – Обычно это представляют себе так: вот человек заключил сделку, – он иронически усмехнулся, – с дьяволом… или с кем-нибудь еще, и все его фантазии

начинают сбываться со скоростью автоматной очереди. Или же более плавно, почти естественно, одна за другой… Это детали, а суть одна и та же: у него рано или поздно не остается ни одной мечты. История с предсказуемо грустным концом: глубокая депрессия, полное душевное опустошение и смерть, чаще самоубийство. Без мечты человек не может. Я имею в виду, если всю жизнь до этого они у него были, мечты… Что очень важно, несбыточные мечты.

Брассен недоуменно пожал плечами.

– Что хорошего в несбыточных мечтах?

– Ничего, – согласился Сон. – Но человек так устроен, что сживается с ними, привыкает, словно к сильному наркотику. Безнаказанно сломать эту зависимость невозможно.

Он помолчал. Хорошая пауза, эффектная. Альберт Сон по-прежнему сидел на полу, теперь он перенес тяжесть тела на одну подобранную под себя ногу, а другая, согнутая в колене, выступала вперед, и с нее свободно свисала большая костистая рука. Кончики пальцев насквозь просвечивались красноватым огнем камина. Не хватает лишь рубинового перстня на пальце, – подумала Лара, из последних сил принуждая себя воспринимать все это с ироническим скепсисом. Она перевела взгляд на Брассена – белокурый красавец уже подался вперед, широко раскрыв глаза и на полном серьезе приготовившись слушать продолжение.

– С вами все произойдет совершенно иначе. Я долго думал… путь только один. Диссонанса в психике не будет, если начать с самого начала, с самой первой мечты. Человек, для которого с детства не существует ничего несбыточного, – сильный и счастливый человек. Новые мечты возникают у него естественно и органично, его ничуть не смущает, что они обязательно сбудутся. Я наложу такой фильтр на ваши судьбы в обратной перспективе… если вы согласитесь, конечно.

– Но ведь это, – медленно выговорил Брассен, – это означает… совсем другую жизнь?

Сон не стал спорить.

– Жизнь, основанную на ваших о ней представлениях. Расхождения с оригиналом, так сказать, зависят от того, насколько вы счастливы теперь. Грубо говоря, все хорошее останется с вами, а плохое… Ну, я не предлагаю вам приторную идиллию. Будут и разочарования, и неприятности, и неисполнившиеся желания, как в любой нормальной человеческой жизни. Речь идет только о мечтах, – он улыбнулся. – В четыре года вы могли сколько угодно закатывать истерику на набережной – мама все равно не покупала вам третьего за день мороженого, и это обстоятельство не изменится. А вот велосипед, который с шести до двенадцати лет снился вам каждую ночь…

– У меня был велосипед, – с легким вызовом бросила Лара.

Улыбка пропала с лица Сона.

– Меня не интересует, что вам снилось, – проговорил он неожиданно жестко.

– И вы можете отказаться. Хотите – сейчас. А можно и после того, как попробуете. Ровно через неделю я гарантирую вам возвращение… в теперешнюю

жизнь.

– В это же самое место и время? – по-деловому поинтересовался Брассен.

– А было бы неплохо? – драматург довольно зло усмехнулся. – Да нет, при чем тут место и время… Я с ними не работаю. Только мечты.

Скрипнула дубовая спинка стула, качнувшегося под тяжестью навалившейся на нее широкой мужской груди. Лара взглянула на Брассена с почти настоящим сочувствием. Он верил. Верил каждому слову, произнесенному этим глуховатым, проникающим в душу голосом. Дурачок, если б ты действительно писал для «Древней башни» или хотя бы в «Обозрение», если б ты целый вечер потратил на бессмысленную расшифровку кассеты, наговоренной тем же обаятельным голосом и с той же обволакивающей убедительностью…

Кстати! Есть гениальная идея.

Если изощренный план чисто женской мести полетел, пора признаться, ко всем чертям, почему бы не отомстить господину Альберту Сону в лучших традициях одной из древнейших свободных профессий?

Если получится.

А почему бы и нет?

Лара поставила на пол кофейную чашку и громко спросила:

– У меня не размазалась помада?

Брассен даже вздрогнул от неожиданности, а Сон с театральной беспомощностью развел руками. Разумеется, вы мужчины и ничего в этом не понимаете. Лара вздохнула, открыла сумочку, вынула круглое зеркальце и придирчиво изучила вишневый контур четко очерченных губ. Защелкивать сумочку назад она не стала, так и оставила распахнутой на коленях. Не такой уж он мощный, наш старый верный диктофон…

Потом отыскала взглядом прищуренные серые глаза драматурга и громко спросила в упор:

– Скажите, Сон, а вам зачем все это надо?

Он приподнял домиком брови.

– Мне?

– Вам.

Драматург встал. Потянулся, хрустнув сцепленными замком пальцами.

И вдруг заходил по комнате широкими размашистыми шагами. Неторопливо пересек ее по диагонали – от камина к цепочке стульев, постоял у дальней стены, так же неспешно вернулся обратно. Легонько поскрипывали в такт шагам половицы древнего паркета. Зубы Лары медленно впивались изнутри в нижнюю губу.

Он словно издевался. Как будто не только знал о диктофоне в сумочке, но и довольно четко представлял себе радиус его работы. Совсем маленький, несерьезный радиус. Даже если встать вот тут, слева, у каминного изразца, то, учитывая два с лишним метра моего роста, ваша машинка ничего не запишет, не так ли? Я так и думал, госпожа Шторм… то есть Штиль.

Спокойно, как ни в чем не бывало, он произнес:

– Хорошо, я вам отвечу.

Скрипнул стул под напрягшимся Брассеном. Этот звук непременно запишется на пленку. Даже более чем отчетливо.

Ну и наплевать! Выключить диктофон к чертям собачьим, чтобы не позориться, и пусть Сон будет доволен. Только не сейчас, когда в тишине уютно потрескивают огненные язычки. Такого удовольствия, как громкий звук отжимаемой кнопки, я ему не доставлю. Пускай начнет говорить.

И Альберт Сон начал говорить.

Но за секунду до этого неуловимым кошачьим движением он переместился на краешек свободного стула напротив Лары и всем корпусом наклонился вперед, так что задняя пара дубовых ножек оторвалась от пола.