Философ
Шрифт:
— Вот только давай не будем ударяться в философию, ладно? Получится ещё хуже, чем у Ленки с Олежкой их «Лотарингия». Столь же густой запашок дилетантства.
— При чем тут философия? Дети уходят из жизни.
— В другую жизнь.
— Которая не более, чем отражение этой. Вдобавок ещё и зеркало кривое.
— А не рожа?
— Не заслоняйся банальностями от истины.
— А что есть истина?
— Ну вот, начинается… Ты
— И не только себе.
— И не только. Но ведь в самом же деле! Ленке надо максимально использовать оставшиеся месяцы. Может, хоть со второй попытки сдаст. Голова-то у неё светлая. Но и вуз попроще надо присмотреть, на всякий пожарный. Согласен?
— Добавь ещё «присмотреть работу».
— И добавлю. Содержать красну девицу неполных девятнадцати лет это, знаешь ли, накладно.
— Уж мне ли не знать. Статейками да рецензиями палат каменных не нажить. Хотя, это как посмотреть. У каждого ребёнка своя комната, свой компьютер, в гараже «шестёрка», пускай и потрёпанная, но вполне ещё на ходу. В общем, по миру не идёшь, и не ври — не на сию тему у тебя мозги болят.
— Ты прав. И ты знаешь, как это страшно. Я становлюсь им не нужен. Что я, что Марина. То есть нет, нужны, конечно, но… Как обеденный стол, как ботинки…
— Как воздух…
— Вот именно. Пока дышишь — не замечаешь. Но это всё не то. Не о том. Я, именно я, делаюсь им не нужным. Неинтересным, что ли. Да, согласен, мама с папой — фигуры для них немаловажные. Но именно что фигуры. Не персонажи. Замени нас любой другой парой из того же круга, и ничего для Ленки с Олежкой не изменится. А поезд ушёл — вот и бежим за паровозом.
— Это всегда говорили себе все родители. Ещё, наверное, в каменном веке.
— Тогда не было виртуальности. Не было, куда уйти. А им этот мир нужен только чтобы не умереть с голоду. Чтобы было, чем на кнопки нажимать. А главное, а суть — там, в тронном зале, в подвалах этих дурацких. Господи, и это мой Олежка! Верховный инквизитор… Щипцы с длинными ручками… Он же в пять лет всем детям игрушки свои дарил.
— А как рыдал, когда Джула везли к ветеринару, усыплять.
— А в шесть лет, помнишь, когда Маринкина мама… Как он вечером подкрался сзади, прижался к моей ноге и тихо так попросил: «Папа, ты только не умирай, ладно? Никогда!»
— И ты ответил: «Ладно, малыш. Обещаю.»
— А теперь вот… Я всё думаю, он знал, кто такой Философ, когда… Когда бросил факел? С одной
— А с другой ты ему тонко намекнул на толстые обстоятельства. Про двойку по алгебре, помнишь?
— Но связал ли он? Хотя двойки, лекарство для мамы, разбежавшиеся друзья-приятели… Несложно вычислить, кто может быть в курсе всего этого.
— И всё-таки ты никогда не узнаешь правды.
— Наверное, к счастью.
— Или наоборот. Пойми, тут не бывает простых решений.
— Мне ли ты объясняешь? Я ли не запирал им компьютеры на ключик?
— Что они и преодолевали посредством булавки.
— Или вынимал модемы.
— После чего Ленка объявила голодовку, а шустрый Олежка смылся на пару дней. Как выяснилось, к Лёньке Бутягину. Благо, родители у того расслаблялись в очередном круизе, а пацана оставили наедине с компьютером и глухой прабабкой.
— Которую Лёнечка строил по стойке «смирно».
— «Тростию же направляй заблудшего на стезю его…»
— Пробовал. Но знаешь, давай не будем. Вот про это — не будем.
— Уж больно ты нежен, как я погляжу.
— Уж какой есть.
— Неудивительно, что они уходят. Понимаешь, важно не то, куда. Важно — от кого.
— Ну ты, умный! Поговори мне!
Я резко поднялся, шагнул вперёд, и он тоже подался мне навстречу — из овального, в дубовой раме зеркала. Оно досталось Марине ещё от её бабушки.
Дымчатая поверхность отражает край кухонного стола, белую дверцу холодильника, меня — невысокую личность с изрядными залысинами, с имеющим быть животиком и серыми мешками под глазами. Нет, надо, надо бросать курить. И пиво тоже. И по утрам бегать… надо…
Они спят — каждый в своей комнате. Умаявшийся от инквизиторских трудов прыщавый мой Олежка, который так не любит манную кашу и алгебру, а любит… Я теперь уже и не знаю, что он любит.
Пухлощёкая моя Ленка, расцветшая ещё не женской, но уже и не девчоночьей красотой, дылда моя лопоухая, не нужны тебе эти королевские льняные локоны и эльфийские, в пол-лица, глазища. Ты и так хороша.
Они спят, и я не вижу их сквозь обклеенные зелёными обоями стены, не вижу — но слышу их прерывистое дыхание. Или это мне только кажется, что слышу.
Вы только не бросайте меня, ладно? Никогда.
Довольно, Философ!