Шрифт:
Борька-Медведь
– С армейки? – спросили Борьку.
– Да.
– Понятно. Раньше крепче было. Два года. Сначала ты дух, потом черпак, потом человек. Домой, значит, едешь.
– Да.
– Что ты заладил все да, да да. Можешь сказать что-то нормальное?
– Да.
– Отстань от него. Не видишь, он как ошпаренный.
Автобус качало на ухабах. Борька Яковлев отвернулся и смотрел на заросшие мелким березняком поля. За окном накрапывал дождь. Вдали сверкала молния.
Пригородный автобус мчался по трассе и притормаживал
«Тихо вы, машете тут! – Я не машу. – Машете! – Тетя Маш, не шуми. – А что он?! Мокрый весь. – Так ведь дождь. – И что, что дождь! Значит, можно входить и мочить всех».
Борька прислушивался к соседским разговорам и не придавал им значения.
Пассажиры засыпали. Чья-то кофта свешивалась сверху. За окном дождь усилился, и в автобусе стало душно.
Подъезжали к поселку. Борька с тоской посмотрел на лес, где-то там сгинул его отец. Отец был охотник и верил, что когда-нибудь он станет зверем и на него тоже будут охотиться. Никто не знал, что с ним сталось. Он просто ушел в лес с ружьем и пропал. Его искали, но ничего, никаких следов не нашли. Так он и числился в полицейской базе как без вести пропавший, и его пожелтевший фотопортрет висел на доске у входа в местный отдел полиции.
Когда Борька смотрел на эту фотографию, он воспоминал детали, предшествующие фотосъемке.
Отец взял сына, чтобы сделать себе фотографию на паспорт. Сорок пять лет – новый паспорт. «Сорок пять, мужик новенький опять!» – шутил Борькин отец и искал в комоде подходящую рубашку. Ее не было. Тогда он надел старенькую в полоску, рукава у которой были короткие. Так и остался на фотографии в рубашке в полоску, и только Борька знал, что под отцовым пиджаком рубашка с коротким рукавом.
За спиной тихо переговаривались:
«Сейчас все по-другому. Возьми работу. Пашешь с утра до вечера, а денег нет. А раньше: в семь отвезешь механиков и спишь до вечера. Потом в семь забираешь их обратно и домой. И зарплата хорошая и нервы в порядке. Я с этой зарплаты иномарку купил».
«Теперь ее фамилия Клюстова, а раньше она была Грачевой, а еще до этого мужа Синицыной, а вообще, девичья ее фамилия Быкова. Как думаешь, это судьба? Или животные восстали против птиц?»
Борька засыпал. Его укачивало. Он думал все так же об отце и вспоминал его лицо. В свете молнии на мгновение осветился угол придорожного кафе. Точно такого же, в которое он когда-то давно заходил с отцом есть пельмени. К ним подавалась томатная паста. Приятно было обмакнуть пельмень в пасте и затем сунуть в рот, ощущая ее холодноватый металлический привкус.
– ПАкро-о-в! – громко произнес водитель автобуса, налегая на «о». – Есть кто на выход?
– Да, – очнулся Яковлев и, встрепенувшись, схватил сумку и пулей вылетел на улицу.
Лил дождь. В его промежутках вспыхивала молния и вдали громыхало. У дороги стоял Жигуль-семёрка.
– Слушай, у тебя дома есть пельмени? – спросил Борька.
– А я чего, знаю. Мать вроде покупала, а вроде и нет. Зачем тебе пельмени? У меня картоха стынет. И водочка в морозильнике лежит. – Он подвинулся близко к Яковлеву и процедил еле слышно: – Короче, моя та, что справа.
– Мне все равно, – покосился на девах Борька.
– Не дрейфь, все будет пучком.
Семерка рванула, обдав горячим воздухом выхлопной трубы холодную ночь. Девчонки сидели тихо, как мышки. Бочкин косился на их голые коленки.
– А вы чего молчите?
– А чего говорить? – сказала одна.
– Ко мне друг приехал. Кореш мой, можно сказать, брат. Мы с ним на горшках рядом сидели. Потом за одной партой. Можно сказать, близнецы!
Девчонки засмеялись.
– А тебя как зовут? – спросила одна. Та, что была слева.
– Борис.
– А меня Катя.
– Очень приятно.
– А ты из армии?
– Да.
– А я к бабушке сюда приехала. Я вон там живу, – показала она на шлакоблочную двухэтажку, у которой со всех сторон торчали телевизионные антенны, из-за этого дом был похож на ежа.
– Учиться пойдешь?
– Не-а. Работать.
– А я учусь. В институте. На экономическом. Завтра уезжаю. На третий курс перешла.
– Понятно.
– А что ты какой не разговорчивый?
– А что говорить?
– У нас у одной девочки брат погиб в армии. При исполнении служебных обязанностей. Гроб привезли, так его даже открывать не разрешили. Так что радоваться надо, что домой живой вернулся.
– Чего ты ко мне пристала! – огрызнулся Борька.
Катя обиделась и отвернулась.
– Он всегда такой! – сказал Саня. – Сейчас пивасика еще зацепим, и он сразу повеселеет.
– Останови машину! – потребовала Катя.
– Да ладно, чего ты? – сказал Саня.
– Останови, кому говорю.
– Катя, прекращай, – произнесла ее подруга.
– Нина, помолчи. Я выхожу.
Саня остановился. Катя открыла дверь и вышла.
– Завтра увидимся, – кивнула ребятам Нина и поспешила за подругой.
Дождь только усиливался. Семерку обдавало водой, из выхлопной трубы шел белый дым.
– Чего ты в самом деле! – огрызнулся Саня, когда развернулся. – Я их так уговаривал.
– Да ладно ты, поехали, жрать охота.
– Если честно, я тоже жрать хочу.
Санек прибавил скорости и притормозил у деревянного дома-барака.
Лестница привычно покачивалась и скрипела. Борька несколько раз спускался вниз и снова поднимался, чтобы еще раз услышать этот родной для него скрип.
На плите стояла чугунная сковорода, картошка в ней была еще горячая. Санек и Борька ели прямо со сковороды, ковыряя вилками поджарки.