Февральская сирень
Шрифт:
Но вскоре неискушенная девочка была смятена и раздавлена свалившейся на нее любовью. Высокий, статный, белокурый и сероглазый аспирант с кафедры русской литературы проникновенно смотрел ей в глаза, наматывал на руку толстую, спускающуюся до подколенных впадинок шелковистую косу, шептал в нежное розовое ушко какие-то глупости, от чего оно начинало полыхать алым, клялся в вечной любви и, конечно же, читал стихи. Куда же без стихов! Много лет спустя Надя не могла без дрожи слышать строчки из любимого им Мандельштама.
Приехав домой на первые в ее жизни летние каникулы,
Скандал был страшный. Наутро Надя была отправлена обратно в город с наказом без штампа в паспорте, который бы мог прикрыть позор, на порог отчего дома не являться.
Жаркий июль плавил на асфальте остатки тополиного пуха. В общежитии было не протолкнуться от абитуриентов. Неумолкающий гвалт не давал спать по ночам. По утрам невыспавшуюся Надю сильно мутило. Она была растеряна и раздавлена свалившимся на нее известием и мучительно переживала предстоящий разговор с любимым, по счастью откладывающийся на неопределенный срок. Ее аспирант был в отпуске.
В том, что они поженятся, Надя даже не сомневалась. Ее смущало только, что любимый будет вынужден действовать по принуждению. И боялась, что это не принесет ей в будущем счастья. Однако жестокая действительность оказалась страшнее любых самых пессимистичных ожиданий.
Аспирант появился в городе лишь в середине августа. К тому моменту Надя уже успела встать на учет в женской консультации, где до слез смущалась своего незамужнего статуса, и сдать все анализы. Срок был уже вполне себе приличный – двадцать недель. И заметить их теперь мог любой, даже совсем не придирчивый взгляд.
Стоит ли удивляться, что подкарауленный на кафедре аспирант, увидев возлюбленную, изменился в лице.
– Ты с ума сошла? – зашипел он, схватив ее за руку и фактически вытолкав из кабинета. – Ты зачем в таком виде сюда приходишь? Хочешь, чтобы по институту сплетни поползли?
– А какая разница? – простодушно спросила Надя. – Какая разница, сейчас все узнают или после начала учебного года?
– О чем узнают, дура? – От волнения у любимого пропал голос, и он с трудом выговаривал слова. Из горла вырывался злой клекот.
– Павлик, я понимаю, что виновата, что так получилось, – жалобно ответила Надя. – Но и ты виноват тоже. Нам обоим нужно было думать. А вот ребеночек как раз не виноват. Он сразу после Нового года родиться должен. Или она. Мне так все равно. А ты кого хочешь – сына или дочку?
– А почему я должен кого-то хотеть? – с нехорошим прищуром уставился на нее аспирант. – Я ни к какому ребенку отношения иметь не собираюсь. Это твоя проблема, ты ее и решай.
– Как же я ее решу, одна? – спросила Надя, все еще не понимая масштаба свалившейся на нее беды. – Меня родители из дома выгнали.
– Ты что, деньги с меня трясти собираешься? Так я тебе ни копейки не дам.
– Какие
– Все решила, значит? – Аспирант оскалился уже совсем по-волчьи. – Так я твои планы на жизнь замечательные реализовывать не собираюсь. У меня свои планы есть. У меня наука, карьера. Зачем мне сейчас ребенок? В деревню она уедет! Ты что, не понимаешь, что хоть с ребенком, хоть без, а ты мне – обуза на всю жизнь?!
– Понимаю. – Надя склонила голову, пряча подступившие слезы. – Но это не только обуза, но и радость великая. И никакой карьере ребенок помешать не может, я в этом уверена.
– Уверена – рожай, – зло бросил Павел. – Только меня в это не впутывай. Господи! – Он схватил себя за волосы и несколько раз с такой силой дернул их, что покраснела кожа на голове. – Ну почему ты не сделала аборт, когда срок позволял? Сейчас-то поздно уже…
– Что? Какой аборт?! – ужаснулась Надя. – Это ж грех какой, ребеночка убить! Да и зачем? Мы молодые, здоровые. Ты работаешь, я в деревню уеду. Справимся, воспитаем. Не война же…
– Справляйся и воспитывай. – Павел как-то разом устал. – Еще раз повторюсь, что к твоему ребенку и его судьбе никакого отношения не имею. Ты вообще-то уверена, что он мой?
Надя отшатнулась от него, как будто ее ударили. Она даже руку приложила к щеке, сотрясаясь всем телом от причудившейся ей увесистой пощечины.
– Как ты можешь, Паша? – Слезы уже текли часто-часто, прокладывая дорожки по ее прозрачным, словно фарфоровым щекам. – У меня же никогда, кроме тебя, никого не было! Ты – единственный мой.
– Все. – Он отлип от стены, к которой привалился спиной. – Разговор окончен. Ты, когда решение принимала ребенка оставлять, со мной не советовалась, а потому расхлебывай кашу, которую заварила, сама. Родители тебя простят, в беде не бросят. Будешь жалобы на меня писать, сразу предупреждаю, пожалеешь. Даже если меня по комсомольской линии и заставят силой на тебе жениться, то ты проклянешь тот день, когда ноги подо мной раздвинула. Насильно мил не будешь, говорят, да и я – не тот человек, который стерпит насилие над собой. Поняла?
Надя молчала, глотая слезы. Он грубо тряхнул ее за плечи, так что голова ее, как у тряпичной куклы, которыми она играла в детстве, безвольно мотнулась назад и даже зубы клацнули.
– Поняла?! – снова спросил он с угрозой.
Открылась дверь, и из помещения кафедры вышла декан Светлана Авилова – гроза факультета, которую боялись до одури и обожали до идолопоклонства все, от студентов до преподавателей. Павел тут же отпустил Надины плечи и отшатнулся.
– Все в порядке? – Авилова внимательно посмотрела на залитое слезами личико Наденьки, не упустив и ее заметный уже живот.