Феодал
Шрифт:
– У меня никогда не было мобильника, – вздохнул Фома. – А сеть? Сеть он тут долго искать будет…
Преподобного высадили километрах в полутора ниже по течению. Честно выполняя условия сделки, Фома вытащил на песочек второй челнок. Евпл может прогуляться обратно по бережку, а может дождаться рыбарей и проплыть по воде, ему решать.
– А знаешь, почему он на все согласился и отпустил нас? – сказал Фома, когда Блаженная Пустынь окончательно растаяла в дымке за кормой. – Он испугался. Может, ты и не смогла бы вымолить
Он смеялся. Оксана не отвечала. Пусть придет в себя, пусть. Столько эмоций зараз после унылой тягомотины последних месяцев – мало никому не покажется.
Челнок из бритых кошачьих шкурок на деревянном каркасе шел ходко. Сидя на корме, Фома орудовал коротким, похожим на заступ веслом. Двойная польза: и скорость приличная, не сравнить с ленивым плотом, и есть какое-то занятие. Ого-го! Жизнь хороша!
– Если вырвусь отсюда, обязательно куплю себе каноэ, – заявил он часом позже, с непривычки несколько запыхавшись. – Не знал, что это такое удовольствие.
– Ты правда рассчитываешь попасть на Землю? – полуобернулась к нему Оксана.
– А куда еще? В мой феод? Во-первых, уже не смогу, а во-вторых, чего я там не видал? И купить там нельзя, можно только выспать… И зачем мне там каноэ?..
– Ты еще глупее, чем я думала. Какая Земля, очнись. Никуда мы отсюда не денемся…
Вот как? Фома ухмыльнулся. Знаем, проходили. Синдром новичка во всей красе. Сперва человек мечется, затем теряет надежду и начинает приспосабливаться, но проходит время – и тут он понимает по-настоящему, до печенок: Плоскость – это навсегда. Клетка. Пой, птичка, как сумеешь, и знай: больше ничего интересного в жизни не будет. На этом этапе часты самоубийства от отчаяния. Кто справляется с собой, тот живет сколько-то лет, нередко даже до старости. Находит утешение в философии, как Георгий Сергеевич, или создает иллюзию лучшей жизни, как Автандил. Но через этап отчаяния проходят все.
– Ты только сейчас это поняла? – спросил Фома. – Догадалась бы раньше – осталась в приличном оазисе?
– Я давно это поняла. – На этот раз Оксана не обернулась, и слова ее звучали глухо. – Потому и пошла с тобой, что не хочу так жить. А ты сказал, что, возможно, есть шанс.
– Я и сейчас это говорю. Не веришь?
– Теперь уже нет.
– Может, поделишься ходом рассуждений? Получила ненужный мобильник и решила, что Экспериментатор всемогущ, а значит, «оставь надежду»?
– А то нет?
– Может, это и не мое дело, – сказал Фома, – но мне интересно, как ты сумела выпросить хоть это. На полном серьезе молилась, что ли? Ты умеешь?
– Очень захотела позвонить домой, вот и все.
Вот оно что: Оксана была обманута в самой горячей своей надежде! Фома понимающе улыбнулся. Ну-ну, не принимай близко к сердцу. Ты вообразила, что Экспериментатор зло подшутил над тобой? Вот
– Я тебе хочу сказать кое-что. Слышишь меня? Только повернись, я хочу видеть твое лицо.
– Ну? – У Оксаны дергалось веко.
– Я люблю тебя, вот и все. Это я и хотел сказать. Ты выйдешь за меня?
Фома видел: ему удалось ее удивить. Но был ли он искренен, он и сам не знал. Насколько велика дистанция между любовью и симпатией? А впрочем, правда или правдоподобие – какая сейчас разница! Разобраться в своих чувствах можно и потом.
– Выйдешь?
– Зачем? Какое это здесь имеет значение?
– Имеет, потому что я хочу на Землю вместе с тобой. Или туда вместе, или сдохнуть здесь и не мучиться. Решай. Ты со мной?
– Допустим…
– «Допустим» меня не устраивает. Да или нет? Скажи сразу, сейчас. И навсегда.
– Да.
– Значит, ты выйдешь за меня?
– Да!
– Тогда бери весло и работай! Скорость нам нужна, скорость!..
В два весла пошли быстрее. Отлегло от души. Фома сам не знал, что это было: в самом деле предложение руки и сердца или просто психотерапия?
Главное, помогло.
А кроме того, это имело бы значение на Земле, а не на Плоскости.
Медленные изменения остаются незаметными. Но если кто-нибудь мог взглянуть со стороны на челнок в первый, а затем в последний день плавания, он сразу заметил бы, насколько выше теперь сидит в воде самодельная посудина. Фома основательно раскулачил монахов, но, увы, любая лодка устроена так, что может свезти лишь столько груза, сколько может. Лодка не человек, ее не заставишь работать «через не могу».
Припасы подходили к концу. Челнок освобождался от груза.
Еще в первые дни были съедены лепешки. Потом приходилось высаживаться на берег, чтобы приготовить еду на скудном запасе дров и еще более скудных остатках сухого горючего. Потом кончилось и топливо. Болтушка из муки, разведенной забортной водой, напоминала клейстер и плохо утоляла голод. Как назло, на суше стали часто попадаться многоножки, но что с ними делать без огня? Пробовали ловить рыбу, но рыба не давалась. Фома клял себя за то, что не догадался отнять у монахов невод. Его попытка жевать «съедобные» водоросли закончилась отравлением. Целый день после этого он не мог грести и каждые четверть часа просил причалить к берегу.
Похоже, река не имела ни конца, ни края. А о меандрах она ничего не знала за ненадобностью. Зачем петлять, когда можно течь прямо!
Округлые дюны. Длинные полумесяцы барханов. Каменистые проплешины. Иногда вдали удавалось заметить цепочку скал. Несколько раз, оставив Оксану у реки, Фома уходил взглянуть на местность с той или иной возвышенности. Возвращаясь ни с чем, выглядел бодрым: ничего, мол, повезет в следующий раз.
Ни одного оазиса. Редко-редко – метелки жесткой травы или несколько корявых безлистных кустов, не годных даже на топливо.