ФЭНТЕЗИ-2004
Шрифт:
— Как — давно? Что ты врешь? Двух дней не прошло, как я сюда заглядывал!
— Каких тебе двух дней? Тут уж долгие годы никто не жил! А сказывали, квартира богатая, добра много! Врут! Неладное с этим городом творится! Я отсюда прочь пойду, да и ты уходи.
Странник подумал и значительно добавил:
— Пока жив.
— Тьфу на тебя… — совсем растерявшись, сказал Аникей Киприянович. И вслед за тяжко вздыхающим странником побрел к вентиляции.
То, что случилось, никак у него в голове не укладывалось. Сам же видел!..
— Сам же видел… — пробормотал он.
— А
— Не-е…
— Трогать надо. Это тебе отвод глаз был — будто тут богатое житье.
— Кто ж его, отвод глаз, сделал?
— А ты не понял?
— Не-е… — Аникей Киприянович совсем присмирел.
— А кикимора.
— Кто, кикимора? Они ж на деревне!
— В город, видать, подались. Глаза отвести — это они мастерицы. Кроме кикиморы — некому…
Когда домовихи увидели унылую рожу странника и растерянную — Аникея Киприяновича, сваха тоненько взвизгнула «ой!»
— Вот те и ой, — буркнул безместный домовой. — Убираться отсюда надобно. Кикимора завелась, и…
Увидев приоткрывшиеся рты, он решительно заткнул уши, и правильно сделал — домовихи так завизжали в три глотки, что весь дом вздрогнул.
А потом пустились наутек.
Ни о каком осмотре жилья уже не было и речи.
Вражда между кикиморами и домовыми не то чтобы совсем из области преданий, но, скажем так, имеет исторические корни.
Домовые сжились с людьми, называют их хозяевами, блюдут их интересы. Кикиморы же, наоборот, вредят. Все они — старые девки, никому не нужные, и коли одной из десятка посчастливилось, набредя в лесу на холостого и не шибко умного лешего, стать лешачихой, то прочие девять, маясь своим девическим состоянием, копят злобу и пакостят, где только могут. Особенно от них достается молодым хозяйкам — раньше пряжу путали, ткацкий стан разлаживали, молоко заставляли киснуть буквально на глазах, а также метили домашний скот, выстригая шерсть на боках. Иная вредная кикимора могла и девичью косу серпом отхватить, за что изгонялась знающим человеком в лес, на сухую осину, там и висела лет по десять и более, до полного отощания, скуля и воя на ужас всему лесному населению.
Теперь, когда бабы не прядут, не ткут, коров не доят, скота не держат, кикиморы заскучали. Они, устроив себе жилище в печной трубе, хнычут там целыми ночами. Задобрить их сложно — им бы мужика справного, а где его взять? Домовые этих красавиц, понятное дело, гоняют, и даже успешно гоняют. Но попадется кикимора поумнее — может и домового из дому выжить вместе с хозяином…
А, главное, искать в их поступках хоть какую-то логику — безнадежное дело.
Вот поэтому ни Аникей Киприянович, ни Неонила Игнатьевна, ни невестина мать с невестой даже не задумались, какой прок кикиморе в этом отводе глаз. Шкодит — и точка.
И Неонила Игнатьевна даже вздохнула с облегчением — свахи-соперницы, узнав про вмешательство кикиморы, наверняка отнесутся к делу с пониманием и отменят битье об заклад. Даже с определенной бабьей радостью отменят — все они обломали зубы об Трифона Орентьевича с его дедом, так что проказы кикиморы были бы неплохим наказанием для
А вот Маланья Гавриловна, которую мать чуть ли не в охапке вытащила из заколдованного дома, призадумалась.
Она была девицей на выданье, а ничего домовихе так не хочется, как замуж. Опять же, девок у домовых мало, выбор женихов препорядочный, за кого попало девку не отдадут, и Малаша уже настроилась на лучшего в городе жениха.
Она еще не любила его — должна была полюбить при встрече. Однако уже видела в нем мужа. И то, что Трифон Орентьевич попал в беду, ее огорчило.
Пока сваха со Степанидой Ермиловной ахали, охали, причитали да клялись, что ноги их в этом доме больше не будет, а Аникей Киприянович благоразумно смылся, Малаша тихонько подошла к страннику. Тому, видать, было все равно, куда направить стопы, раз он без всякого движения стоял неподалеку от галдящих домових.
— А что, дедушка, — почтительно обратилась она, — кикимора только глаза домовым отводит, или чего похуже может натворить?
— Домовым? — уточнил унылый странник.
— Домовым.
— А не ведаю. Сейчас нам вот глаза отвела, а потом, может, дымоход заткнет, с нее станется.
Даже не задумавшись, откуда бы в доме с центральным отоплением взяться дымоходу, юная домовиха продолжала расспросы.
— Что же этот Мартын Фомич от кикиморы избавиться не может? Ведь к ним ни одна невеста не пойдет, коли там кикимора угнездилась.
— А кто его разберет…
— А ты не слыхал ли, дедушка, как ее извести? Может, наговор прочитать надо? Или можжевеловым дымом покурить?
— Почем я знаю!
Малаша задумалась.
— Послушай, дедушка! А какая она из себя? Большая, маленькая?
Странник поскреб в затылке.
— Разные, поди, бывают, — уклончиво отвечал он. — Я вот одну видывал — так с тебя ростом, пожалуй, была. Такая неприбранная, простоволосая.
— С меня? — и тут Малашенька, невольно поправив на голове платочек, крепко задумалась.
О том, что все кикиморы — старые девки, она знала. Так не пакостит ли здешняя, чтобы хорошую невесту от Трифона Орентьевича отвадить да самой за него замуж пойти?
— А лицом какова?
— Уймись, девка. Я на ее рожу не смотрел, — уже не очень вежливо отвечал странник.
И Малаша поняла, что кикимора, возможно, даже попригляднее домовихи будет. А что старая девка — так это потому, что их много развелось.
О том, кто и для чего рожает кикимор в таком количестве, вмиг ставшая ревнивицей Малаша даже не задумалась.
Она вспомнила, как нахваливала жениха Неонила Игнатьевна, и увидела его перед собой как живого — красавчика писаного, собой крепенького и нравом приятного.
Такого жениха нельзя было уступать приблудной кикиморе! Он, бедненький, поди, и не понимает, кто вокруг него петли вьет!..
То, что пришло Малаше на ум, было для домовихи отчаянной смелостью. Она вдруг решила отыскать жениха и открыть ему глаза на разлучницу. И пусть этот Трифон Орентьевич после попробует на ней не жениться!