Фэнтези-2003
Шрифт:
— Ладно, я научу, — вздыхает он. — Только глупостей всяких не говори… «Изнасилует, убьет»! Немхез один такой был, кто Права попросил…
— А другие что же — не могут попросить?
— А другие думают, что будет потом…
Она вдруг заливается смехом — звонким, радостным… Но почему-то обидным. А потом говорит нечто еще более обидное, чем этот смех. Глупость говорит, продолжая смеяться, не глядя в его сторону:
— А другие все думают — что же будет потом? Некому даже изнасиловать бедную девушку!
И смеется.
«Дура», — хочет сказать он, чувствуя, как кровь бьет в лицо, как растекается по всей
Просто берет за плечи и разворачивает к себе. И целует — так, как не целовал никогда. И она отвечает — так же…
А потом он говорит то, что никогда не говорил:
— Я люблю тебя…
Она не отвечает. Но и не смеется, когда он, сделав шаг назад, исполняет «Немхеза, вырывающего сердце, стоя перед богом». Нет — его движения плавнее, а последнее не напоминает удар мечом. Он отдает ей свое сердце, донеся на ладони от своей груди к ее груди…
Широко распахнутые глаза — и губы, выдыхающие изумленно:
— Ты научишь меня? Так же?
Парень только кивает, удивленно вспоминая то, что сделал сейчас. Нет, наставник не узнал бы в этом движении своего «Немхеза»…
Так никто не умеет, подумал он вдруг.
Так никто не умеет — только я.
Так никто не умеет, понял он, глядя в широко распахнутые глаза той, которой сказал «люблю». Даже она не умеет — так…
Вырвать свое сердце — и отдать. Не расплата, а дар. От всей души…
Смогу ли я научить ее так же?
Вырвать сердце — и отдать?
Отдаст ли? — заныло в груди, где своего сердца уже не было, где было страшно и пусто от ожидания. Отдаст ли?
И что будет потом?
— Что произошло между Немхезом и богом? — спросил он на следующем уроке. — Откуда это движение в гаси-до? — вспомнив вчерашнюю тренировку, добавил парень, глядя учителю в глаза.
— «Немхез вырывает сердце, стоя перед богом»? — догадался преподаватель Права, в сухой фигуре которого не зря угадывались скрытые гибкость и сила. Не зря — потому что учитель повторил это движение в соответствии со всеми канонами, как учили на тренировке. И, конечно, не так, как парень изобразил это перед своей девушкой. Потому что в конце — удар, а не дар. Месть, расплата…
«Удара-то я и не нанес», — подумал он, глядя на застывшего учителя Права, но не видя его, а вспоминая сумбурный вечер накануне, свое признание, ее молчание…
— Да, это самое движение, — сказал он учителю, терпеливо ждущему, пока парень перелистает свои воспоминания. — Это самое.
— А ты не догадываешься? — улыбнулся преподаватель улыбкой человека, который давно все знает и только ждет, когда же его кто-то спросит. — Наверное, пора рассказать. Немхез добрался до бога…
Небо не смело сбросить его — оно тоже было виновно, а потому и небу он мстил, попирая ногами облака и звезды.
— Здравствуй, бог! — бросил он в спину облаченному в сверкающий доспех воину, которого встретил за последним облаком, под последней звездой.
Конечно, это был бог — кому еще здесь быть? Только богу. И Немхезу — раз уж пришел…
— Ты ко мне? — не спеша обернуться навстречу гостю, спросил бог. Блеск доспехов на нем слепил глаза. На голове — шлем. Не с рогами — это было бы странно и даже смешно. С гребнем из конского волоса. А бог задал новый вопрос: — Зачем ты здесь?
— Я в своем Праве, — ответил
— Знаешь, почему?
Вопрос бога сбил с толку, как хороший удар, сбивающий с ног.
— Знаешь, почему я дал вам это Право?
Бог обернулся. Лицо мертвеца. Посиневшие, распухшие губы, налитые болезненно-красным глаза, пугающе бледная кожа — следы отравления одним из редких ядов, секрет приготовления которых давно уже забыт. Помнят лишь следы, которые он оставляет. Бледность лица, посиневшие губы, красные глаза…
— Я был лучшим из воинов, — слетело с распухших губ. — Я выходил один против армий — и побеждал. Мне не было равных — прежний бог дал мне Право на силу. Но я был один — а один в поле не воин. Пока я побеждал армии, кто-то вырезал моих родных. Пока я защищал и нападал, оберегал и разрушал, укреплял границы и расширял их — кто-то губил моих друзей. Я был один — и не мог быть всюду и со всеми, не мог защитить всех и каждого… Я даже отомстить не мог — не знал кому. А потом меня просто отравили — представляешь, Немхез? Не армии, не чародеи, не могучие герои, способные выйти со мной один на один — вытяжка какой-то травки, даже названия которой я не знаю… Я и тогда оставался сильным — я был в своем Праве. Но отомстить — не мог! Не траву же косить мечом! Ты хоть представляешь себе, что это такое — мечтать о мести, и не иметь возможности ее осуществить? Я умирал три дня — и ко мне никто не пришел. Потому что меня отравили случайно — представляешь? Перепутали приправы… Мне некому было мстить. Я поднялся до бога — и оказался сильнее его, потому что был в своем Праве. Это был совсем немощный божок… А вам я дал то, чего был лишен сам, — Право на месть.
Глаза бога горели. Сила есть — ума не надо… Чем ты думал, бог?
— Это твоя месть нам? За что? — спросил Немхез, не веря в то, что слышал.
— Это моя месть — которой я не смог насладиться! Но смог ты! Мне некому было мстить — а тебе? Разве ты не рад? Ты смог то, чего не смог твой бог, Немхез! И каждый из живущих — сможет…
Старый рубака устало смотрел в лицо бога, подарившего людям свою месть. Не тем? Не за то? Ни за что?..
— И зачем ты богом-то стал?
— Чтобы дать вам Право!..
Немхез ударил коротко и резко — бог отшатнулся, но не упал. Не упал, потому что бил старый рубака не его — себя. Может, и не смог бы он пробить собственную плоть, неуязвимую для стали, но помогла трещинка, оставленная предательской стрелой, и вот уже в ладони лежит холодный, как камень, комок — сердце. Как камень холодный и твердый…
Рука опустилась к поясу — вот-вот выронит.
Не выронил. Замах — словно меч из ножен — и камень сердца комком ссохшейся грязи летит в мертвенно-бледное лицо растерянного бога.
— Подавись своим Правом, убожество!
Он не думал, что будет потом.
Он отдавал Право, данное богом — богу. Богу — богово…
И небо не удержит не имеющего прав…
И море не остановит полет…
И все кончится…
Но он не думал уже, что будет потом. Даже богом стать не хотел — как этот отравленный дурак. Чтобы — не дай бог! — не дать людям подобного Права. Подобного данному этим…
Он уже не думал, что будет потом. Но остальные пусть думают. Пусть помнят, что было, — и думают…