Феномен Солженицына
Шрифт:
(И. Ильф, Е. Петров. Как создавался Робинзон)
Это, конечно, пародия, сатира. Но в этом своём пародийном, сатирическом рассказе авторы не слишком далеко ушли от реальности. С самого начала ведь было оговорено, что Робинзон в заказанном автору произведении будет не какой-нибудь, а –советский.Стало быть, автору в этом случае нельзя было обойтись без руководящей роли профсоюза, лавочной комиссии, членских взносов, несгораемого шкафа и стола для заседаний. (Насчёт руководящей роли профсоюза – это, конечно, эвфемизм: в реальности писателей, уклонившихся от священных принципов соцреализма, обвиняли в недооценке руководящей роли коммунистической партии).
И совершенно так же, руководствуясь той же логикой, теми же эстетическими установками,
Коли ты взялся писать про архиерея, – выговаривает он ему, – то есть про дела церковные, – так уж будь добр: раскрой и весь механизм взаимоотношений Церкви с государственной властью. И про Синод сказать не забудь, и про обер-прокурора Синода, без которого невозможна даже хиротония епископа…
Самое тут смешное, что Солженицыну в этом рассказе Чехова, – совсем как ильфипетровскому редактору в романе писателя Молдаванцева, – недостает массы. С той только – не такой уж существенной – разницей, что тому нужно, чтобы в романе про Робинзона непременно присутствовали «широкие массы трудящихся», а Солженицын требует отЧехова, чтобы деятельность изображаемого им епископа была спасительна длямассы верующих.
Второй священный принцип социалистического реализма, который игнорировать было нельзя – и даже опасно, – состоял в том, что жизнь писатель должен был изображатьс правильных позиций.С правильных – это значитс патриотических.Не впадая – Боже упаси! – в самый страшный, смертный грех низкопоклонства перед Западом….
– …Есть такая тема, которая очень важна, – сказал Сталин, – которой нужно, чтобы заинтересовались писатели. Это тема нашего советского патриотизма. Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров, врачей, – сказал Сталин, строя фразы с той особенной, присущей ему интонацией, которую я так отчетливо запомнил, что, по-моему, мог бы буквально её воспроизвести, – у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение передзаграничной культурой. Все чувствуют себя ещё несовершеннолетними, нестопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников. Это традиция отсталая, она идет от Петра. У Петра были хорошие мысли, но вскоре налезло слишком много немцев, это был период преклонения перед немцами… Сначала немцы, потом французы, было преклонение перед иностранцами, – сказал Сталин и вдруг, лукаво прищурясь, чуть слышной скороговоркой прорифмовал: – засранцами, – усмехнулся и снова стал серьезным… – У таких людей не хватает достоинства, патриотизма, понимания той роли, которую играет Россия… В эту точку надо долбить много лет, лет десять эту тему надо вдалбливать… Надо уничтожить дух самоуничижения. – И добавил: – Надо на эту тему написать произведение. Роман.
(Константин Симонов. Истории тяжелая вода. М. 2005. Стр. 373–376)
И в этом грехе Солженицын тоже обвиняет Чехова:…
…по совету докторов, уехал за границу – да на целых 8 лет… Там служил «в белой церкви, у моря» – можно думать в Ницце? в Ментоне? и значит публика у него была самая богатая, разъездная. И вот: от той ли превосходной прихожанской публики? от общего заграничного воздуха? – он вернулся с презрением к низкой русской жизни, тяготясь ею на каждом шагу…
…презренны рассказы о русских чаепитиях (это – с назойливым повтором)…
…заболел – и «захотелось вдруг за границу, нестерпимо захотелось».Так это – и главная мысль рассказа, наряду с отвращением к русскому быту? «Кажется, жизнь бы отдал, только бы не видеть этих жалких, дешёвых ставень, низких потолков, не чувствовать этого тяжёлого запаха».
Ну и, наконец, третий основополагающий принцип эстетики социалистического релизма:правильный выбор главного героя повествования:…
Дорогой читатель! Вы уже, конечно, обратили внимание на то, что боец последнего года службы Иван Чонкин был маленького роста, кривоногий да ещё и с красными ушами. «И что это за нелепая фигура! – скажете вы возмущённо. –
(Владимир Войнович. Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина)
Войнович, выбрав на роль главного героя своей книги не «воина-богатыря, высокого, стройного, дисциплинированного, отличника учебно-боевой и политической подготовки», а низкорослого, кривоногого, да ещё с красными ушами Чонкина, знал, на что идёт. Антон Павлович о том, чем ему грозит неправильный выбор героя, надо полагать, не догадывался. Вот и получил на орехи от Александра Исаевича:…
…Поражает странный выбор персонажа. «По крайней мере до 15 лет был неразвит, учился плохо, так что хотели его из духовного училища отдать в лавочку»…
«Он выходил из себя, сердился, бросал на пол прошения». «Его поражала пустота, мелкость всего того, о чём просили». Да как это может быть?!
…высокой духовной мысли – тоже ни одной, ни от архиерея, ни от автора.
У Ильфа и Петрова редактор тоже недоволен тем, каким у писателя Молдаванцева получился главный его герой. И предлагает автору радикальное решение этой проблемы:…
– А Робинзон? – пролепетал Молдаванцев.
– Да. Хорошо, что вы мне напомнили. Робинзон меня смущает. Выбросьте его совсем. Нелепая, ничем не оправданная фигура нытика.
Вот такой же нелепой, ничем не оправданной фигурой нытика представляется Александру Исаевичу и герой чеховского «Архиерея»:…
Да, и ещё ж – дежурное нытьё, переходящее из рассказа в рассказ, насквозь через десятки их: «Всё ещё казалось, что нет у него чего-то самого важного, о чём смутно мечталось когда-то…»
И будь Антон Павлович жив, и случись Александру Исаевичу стать его редактором, наверняка он предложил бы ему так же круто разобраться с этим незадачливым своим героем, как редактор из фельетона Ильфа и Петрова рекомендовал писателю Молдаванцеву поступить с его Робинзоном.
Собственно, он этого даже и не скрывает. Прямо даёт об этом понять последней, заключительной репликой своего разбора:…
«Через месяц» об умершем архиерее «уже никто не вспоминал». Так – и не удивительно.
Могло ли быть, чтобы такая солидарность с теоретическими установками социалистического реализма не сказалась и на творческой практике Солженицына?
Она и сказалась.
И не только в таких очевидных его провалах, как Галахов, Русанов и Авиета, но и в главных его художественных удачах, – ярко и выразительно вылепленных образах Костоглотова, Нержина, Рубина, Сологдина… Да и в самой конструкции самого мощного из его художественных творений. *
Когда Александр Исаевич пренебрежительно сказал мне о своём романе «В круге первом», который я тогда только что прочёл, – «Вы читали киндер-вариант», я, естественно, предположил, что «киндер» – это значит первоначальный, самый ранний, а потому и несовершенный вариант романа. Лишь годы спустя я узнал, что дело обстояло ровно наоборот. Самым ранним, первоначальным вариантом романа был как раз «взрослый», первый его вариант. А «киндер» явился на свет как некий компромисс, уступка автора обстоятельствам, с которыми он не мог тогда не считаться. Отсюда и пренебрежительный его тон по отношению к этому искажённому, оскоплённому варианту лучшего его романа….