Феномен человека
Шрифт:
Но нет, мы не ошибаемся. По крайней мере в данном случае это не обманчивое впечатление, а действительное суждение нашего разума, которому присуща способность оценивать некоторые абсолютные величины. Нет, если покрытое шерстью четвероногое кажется нам по сравнению с муравьем таким «одушевленным», таким действительно живым, то причина тут не только в том. что мы находимся с ним в зоологическом родстве. Сколько гибкости в поведении кошки, собаки, дельфина! Сколько неожиданного! Сколько избытка жизни и любопытства! Здесь инстинкт не узко направлен и парализован одной функцией, как у паука или пчелы. Индивидуально и социально он остается гибким. Он интересуется, порхает, наслаждается. Фактически это совершенно другая форма инстинкта: и у него нет ограничений, накладываемых на орудие достигнутыми пределами точности. В отличие от насекомого млекопитающее —
Но кто же, в конце концов, устремится к этим обетованным горизонтам?
Рассмотрим снова, и более летально, великое полчище животных плиоцена — эти члены, доведенные до предела простоты и совершенства: лес ветвистых рогов на голове оленей; спиралевидные рога-лиры на полосатом или отмеченном звездочкой лбу антилоп: мощные бивни хоботных: клыки и резцы крупных хищников… Но не отнимают ли как раз такое изобилие и завершенность будущее у этих великолепных тварей? И независимо от жизненности их психизма, не являются ли они знаком скорой гибели форм, застрявших в морфологическом тупике? Не является ли все это скорее концом, чем началом?..
Да. несомненно. Но наряду с ветвисторогими, винторогими, слонами, саблезубыми тиграми и многими другими есть еще приматы!
в. Приматы. Приматы упоминались пока лишь один или два раза — попутно. При описании древа жизни для этих, столь близких нам форм не указано никакого места. Это было преднамеренное упущение. В том месте изложения их значение еще не выявилось, их еще нельзя было понять. Напротив, теперь, после того, как мы заметили скрытую пружину, движущую зоологической эволюцией, в этот решающий момент третичного периода они могут и должны выступить на сцену. Их час пробил.
Рис. 3. Схема, символизирующая развитие приматов.
Морфологически приматы образуют в целом, как все другие группы животных, ряд вставленных друг в друга вееров или мутовок — четких на периферии, смутных в районе их черешков (рис. 3). Наверху — собственно обезьяны, с их двумя большими географическими ветвями — настоящие обезьяны: узконосые обезьяны Старого Света с 32 зубами и широконосые обезьяны Южной Америки, с приплюснутой мордой, все с 36 зубами. Ниже — лемуры с обычно удлиненной мордой, часто с выдающимися вперед резцами. Совсем у основания эти две расположенные одна над другой мутовки как бы выделяются в начале третичного периода из «насекомоядного» веера тупайев. По-видимому, они являются простым лучом этого веера в развитом состоянии. Но это не все. В центре каждой из двух мутовок мы различаем центральную субмутовку особенно «цефализированных» форм. Со стороны лемуров — долгопяты: маленькие прыгающие животные с круглым и как бы вздутым черепом, с огромными глазами, единственно выживший до наших дней представитель которых малайский долгопят, странно напоминает человечка. Со стороны узконосых обезьян — человекообразные обезьяны (горилла, шимпанзе, орангутан, гиббон), бесхвостые" самые большие и самые смышленые из обезьян, которые всем хорошо известны.
Лемуры и долгопяты имели свой апогей, первые к концу эоцена. Что касается человекообразных, то они обнаруживаются в Африке с олигоцена. Но максимума своего разнообразия и размеров они, несомненно, достигают лишь к концу плиоцена и всегда в тропических или субтропических зонах — в Африке, в Индии.
Запомним это время и это распределение — в них содержится целый урок.
Итак, извне, по их внешней форме и в длительности, приматы определены. Проникнем теперь внутрь вещей и постараемся понять, чем эти животные отличаются от других, если их рассматривать изнутри.
Анатома, взявшегося за изучение обезьян (и особенно высших обезьян) с первого же взгляда поразит удивительно слабая дифференциация их костей. Емкость черепа у них относительно намного больше, чем у других млекопитающих. Но что сказать об остальном? Зубы? Отдельно взятый коренной зуб дриопитека или шимпанзе легко спутать с зубом эоценовых всеядных, таких, как кондилартры. Конечности? Всеми своими нетронутыми звеньями они в точности сохраняют план и пропорцию первых четвероногих палеозоя. В течение третичного периода копытные радикально изменили
Нет. Но они оказались наиболее дальновидными.
Сама по себе в оптимальном варианте дифференциация какого-либо органа есть непосредственный фактор превосходства. Но будучи необратимой, она в то же время ставит данное животное на узкую дорожку, в конце которой под напором ортогенеза оно может прийти к уродству и непрочности. Специализация парализует, а ультраспециализация убивает. Палеонтология вся состоит из этих катастроф. Именно потому что до плиоцена приматы по своим членам оставались самыми «примитивными» из млекопитающих, они также остались самыми свободными. Но как они использовали эту свободу? Они ее использовали. чтобы подняться путем последовательных взлетов до самых границ разума.
И вот перед нами вместе с истинным определением приматов ответ на проблему, которая привела нас к рассмотрению приматов: "после млекопитающих, к концу третичного периода, куда пойдет жизнь?"
Интерес и биологическое значение приматов, как видно. прежде всего состоят в том, что они представляют собой филу чистого и непосредственного мозгового развития. Конечно, у других млекопитающих нервная система и инстинкт тоже постепенно усложняются. Но у них эта внутренняя работа носила рассеянный, ограниченный характер и в конечном счете была остановлена второстепенными дифференциациями. Лошадь, олень, тигр одновременно с подъемом своего психизма частично стали, как насекомое, пленниками орудий бега и добычи, в которые превратились их члены. Напротив, у приматов эволюция, пренебрегая всем остальным и, следовательно, оставляя его пластичным. затронула непосредственно мозг. Вот почему в восходящем движении к наибольшему сознанию они оказались впереди. В этом привилегированном и единственном случае частный ортогенез филы точно совпал с магистральным ортогенезом самой жизни. По выражению Осборна, {14} которое я приведу, изменив его смысл, он представляет собой «аристогенез» и, следовательно, он безграничен.
Отсюда первый вывод: если на древе жизни млекопитающие составляют главную ветвь, то приматы, то есть цереброрукие (cerebro-manuels) — окончание этой ветви, а человекообразные — почка, венчающая это окончание. И теперь легко решить, на что следует обратить наше внимание в биосфере в ожидании того, что должно произойти. Как нам уже известно, на своих верхних концах активные филетические линии повсюду накаляются сознанием. Но в одном вполне определенном районе, в центре млекопитающих, там, где образуются самые мощные мозги из когда-либо созданных природой, эти линии накаляются докрасна. А в самой середине этой зоны раскаленная точка уже засветилась.
Не будем терять из виду эту линию, обагренную зарей.
После тысячелетий подъема за горизонтом, в строго локализованной точке сейчас вспыхнет пламя.
Вот и мысль!
III. МЫСЛЬ
ВОЗНИКНОВЕНИЕ МЫСЛИ
С чисто позитивистской точки зрения человек — самый таинственный и сбивающий с толку исследователей объект науки. И следует признать, что в своих изображениях универсума наука действительно еще не нашла ему места. Физике удалось временно очертить мир атома. Биология сумела навести некоторый порядок в конструкциях жизни. Опираясь на физику и биологию, антропология в свою очередь кое-как объясняет структуру человеческого тела и некоторые механизмы его физиологии. Но полученный при объединении всех этих черт портрет явно не соответствует действительности. Человек в том виде, каким его удается воспроизвести сегодняшней науке, — животное, подобное другим. По своей анатомии он так мало отличается от человекообразных обезьян, что современные классификации зоологии, возвращаясь к позициям Линнея, помещают его вместе с ними, в одно и то же семейство гоминоидных. Но если судить по биологическим результатам его появления, то не представляет ли он собой как раз нечто совершенно иное?