Фенька
Шрифт:
– Будешь тут чокнутый. После плена, – вдруг глухо отозвался старший лейтенант Колосков. – Алексей же в 96-м в плен попал, четыре месяца у «чехов» в санатории под Гехи-Чу прохлаждался. Насмотрелся, как всякая мразь наших ребят режет, кромсает. Однокашника, с которым призывался, у него на глазах замучили, всего исполосовали на ремни. А ему пальцы и ребра переломали да нос в придачу. Видал, он у него набок заруливает. Повезло парню, случай представился – обменяли, а то бы – каюк. Он весь седой и обмороженный оттуда вернулся. Думаешь, сколько ему?
– Ну, выглядит на все сорок, – ответил Привалов.
–
– Хватит заливать-то!
– Он чуть постарше тебя! Вот потянуло его, горемыку, обратно сюда. В это, будь оно трижды проклято, дерьмо. Нет его израненной душе теперь покоя. Вернулся за своих ребят мстить. Жестоко мстить. Я его прекрасно понимаю. Из ада парень вырвался. Считай, с того света вернулся.
– Я и не знал.
Через некоторое время с бледным лицом и потемневшими глазами вернулся Трофимов, молча сунул медный крестик, мятые испачканные письма и конверты в руку Дудакову. Тот, с треском отодрав клапан на липучке, запихнул все это в карман разгрузки. Все молчали, стараясь, не смотреть друг на друга. Говорить не хотелось. На душе было погано.
– Ненавижу! Ненавижу! – вдруг пробормотал Трофимов, скрипнув зубами.
Колосков, поплевывая, жевал травинку, Привалов ковырял ножом на сапоге засохшую глину. Гусев протирал обтрепанной руковицей облупленный корпус рации, Димка успокаивал овчарку.
– Так, вы, трое, тянете веревку! Как только перевернете его, сразу мордой – в землю! Понятно? Хватит с меня трупов! – нарушил тишину капитан Дудаков. – Остальные остаются здесь, головы не высовывать! Мирошкин, суку уложи, чтобы не вертелась тут, а то уши с хвостом вмиг снесет к чертовой матери.
– Зачем переворачивать-то? Можно и так вытянуть, – сказал Гусев.
– Вытянешь, пожалуй, старую каргу с косой! – вставил Головко. – Были уже такие умники, вытянули на свою голову.
– Мину?
– А ты думал, подарок от Санта Клауса? Привязана была! Притащили вместе с трупом, прямо себе под нос! – отозвался Привалов.
– Заливать мы все мастера! – обернувшись к нему, усмехнулся радист.
– Не веришь? У Ромки или Стефаныча спроси, они тех пацанов-саперов помогали в «вертушку» загружать, – взвился Головко.
– Заткнись! – грубо оборвал его Колосков. – Черныш! Бля, уснул, что ли? Бери лопатку! Пошли!
Чернышов, Колосков и Трофимов вышли на поляну, остановились перед мертвым снайпером, чувствуя за спиной напряженные взгляды товарищей. Пока «собровцы» отпарывали куски от принесенного брезента и скручивали жгуты, чтобы удлинить веревку; Свят старался не смотреть в их сторону. Ему было не хорошо, мутило. Дрожал подбородок, наворачивались слезы. Ему было жалко и себя, и убитого Валерку, у которого еще в жизни даже любимой девушки-то не было. И тех пацанов, что погибли, и тех, что коптят в этой гребаной долбаной Ичкерии. Он отвернулся от «собровцев» и вытер рукавом влажные глаза. Его затуманенный взгляд блуждал по голым кустам, по серым деревьям, по увядшей траве, по затоптанным сухим листьям и почему-то каждый раз вновь натыкался на замурзанные Валеркины «берцы». Особенно на левый ботинок, в ребристый рисунок треснувшей поперек подошвы которого впрессовавался окурок.
– Квазик, совсем не нравится мне это, –
– На ишаке везли, вишь истоптано, следы кругом и дерьмо ослиное. – Колосков кивнул на край поляны.
– Наверное, с раненым не захотели возиться. Вот и кончили, гады.
– Ну ты, мечтатель, чего стоишь как памятник! – раздраженный лейтенант обернулся к Чернышову. – Копай окопчик, Танцор, вон за теми кустами!
– Да, пошустрее и поглубже! Сонная тетеря!
Солдат чертыхался, работая саперной лопаткой. Изрядно промучившись с дерном и корнями, принялся за затвердевшую глину.
– Что-то мелковата, – высказался подошедший Трофимов, оценивая вырытую на скорую руку ячейку. – Дай-ка сюда лопатку! Смотри!
Он, поковырявшись, расширил углубление и старательно выложил из дерна что-то типа бруствера.
– Ну, парни, пора! – сказал Колосков, расправляя веревку. – Тянем по моей команде! Не рвем, а именно тянем! Как только он завалится, сразу зарывайся кротом в землю! Ты, понял, Черныш? Главное, не дрейфь, все будет спок!
– А если он не перевернется? – спросил Чернышов и облизнул потрескавшиеся губы.
– Будем кантовать как есть, – буркнул Трофимов.
– Куда он денется? – хмыкнул Квазимодо, вытаскивая из ножен и втыкая сбоку от трупа свой трофейный штык от древней «токаревской самозарядки», который он экспроприировал во время зачистки. – Вот так-то лучше будет. Упрется в рукоятку и завалится как миленький.
– Ну-ка, Танцор, подвиньсь! Чего рассопелся как паровоз? – старший лейтенант криво усмехнулся, устраиваясь рядом с солдатом. – Очко, поди, заиграло? Не боись, и не в таких переделках бывали! Верно, Конфуций? А лучше вали-ка к Дудакову, справимся и без сопливых, вдвоем.
Начал накрапывать мелкий дождь, переходящий в изморось. Тяжелое свинцовое небо с темными рваными облаками, несущимися над ними, не предвещало ничего хорошего.
– Похоже, закончились солнечные морозные денечки, – сказал, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Чернышова, Трофимов. – Снова слякоть, опять будем месить чертову грязь.
Квазимодо, приподнявшись на локте, по-разбойничьи свистнул бойцам, укрывшимся в ложбинке.
– Дмитрич!! Все залегли!!
Веревка натянулась как струна. Негнущийся Крестовский вздрогнул, сдвинулся, нехотя приподнялся, замер с запрокинутой головой и плюхнулся на живот. Через секунду ухнуло, заложив перепонки, словно в уши напихали вату. Ветки и кусты затрещали и затрепетали посеченные осколками, сверху дождем посыпалась земляная труха, и закружили редкие ржавые листья.
– «Феня», как пить дать! – крикнул, поднимаясь и отряхиваясь, высокий крепкий Колосков.
– А почему рванула сразу, как только мы его с места стронули? – задал вопрос подбежавший Чернышов.
– Да тут ничего особенно нет, Танцор! Вахи-суки любят такие фокусы. Они вывинчивают запал гранаты, отпиливают взрыватель, укорачивают на время, которое им надо и все. Захотят, «феня» взорвется сразу или через секунду вместо четырех. Верно, Конфуций?
– Мальца нашего, кажись, все-таки зацепило? – отозвался, не отвечая на вопрос, мрачный «собровец», склонившись над убитым снайпером.