Феникс
Шрифт:
Остановился Ольшер. Прощупал глазами Саида и секретаршу.
— Это уже не имеет значения…
Опять зашагал капитан. От стола к окну и обратно. Смотрел на пол, на пластины паркета, поблескивающие у порога, иногда поднимал голову к люстре, что теплилась под потолком тремя матовыми шарами. Он работал, капитан, он что-то решал. Может, решал судьбу Исламбека. Наверное, его судьбу.
И снова стояла тишина. Тревожная для Саида тишина. Полная тайны. Ему надо было угадать ее. Надо было следить за мыслью гауптштурмфюрера. Отстаивать себя. Защищаться. Или наступать.
Он поймал взгляд переводчицы. Любопытный взгляд. Украдкой брошенный на него. Читала, читала свои записи и вдруг вскинула глаза. Черные, горящие тревогой глаза.
Значит, и она тревожится. Беспокоится за чужую жизнь. Да, жизнь. Отсюда две дороги. И одна — назад, в гестапо. Впрочем, ему просто так кажется. В ее взгляде — только любопытство. Одно любопытство. И чуточку страха. Всегда страшно, когда кого-нибудь убивают. Или собираются убить.
Что за человек эта переводчица? Молодая. Не немка. Неужели?!
Ему не хотелось, чтобы она оказалась его соотечественницей. Но откуда этот облик? Знание языка? Не случайно же она служит переводчицей в управлении СС. Сюда не так-то легко попасть. Узка слишком дверь для непосвященных. Вернее, совсем закрыта. Значит, эсэсовка. Молодая, красивая эсэсовка. С огромными, чуть встревоженными глазами. И любопытными. Вот она снова украдкой взглянула. Теперь уже без любопытства. Только с тревогой.
Пять минут отсчитали часы на столике в углу. Пошла шестая минута. А Ольшер все шагает и шагает по кабинету.
— Странно, — неожиданно произносит капитан. — Убийство Чокаева совпало с вашим приездом в Берлин… На третий день… Впрочем, здесь много странного.
Он говорит сам с собой. Но для Саида. Чтоб тот слушал. Чтоб чувствовал, куда тянет чаша весов. А она тянет…
На седьмой минуте Ольшер замирает. У стола. Смотрит долго на телефонный аппарат. Нехотя поднимает трубку. Набирает номер. Говорит тихо, словно собеседник где-то рядом, за стеной:
— Господин штурмбаннфюрер… Я выяснил… Да… Это оказался мой человек…
— Наконец-то! Я думал, тебя в гестапо распотрошили, как барана. Там ведь не церемонятся с нашим братом.
Азиз не спал, хотя был второй час ночи. Он сидел на кровати и ждал каких-то событий.
Саид с удивлением посмотрел на друга:
— Что мелешь! Или пьян?
— Хм… Пьян. Если бы все были такими пьяными. Я же видел, как тебя схватили… Шел следом и вдруг — бах. Ловко.
Саид сжал кулаки. Ему так хотелось ударить этого наглеца. Задушить собственными руками. Как тогда на холме, в Беньяминово. Но он сдержался. И с улыбкой, которая стоила немалых сил, сказал:
— Да, ловко… если учесть, что после всего этого я здесь, рядом с тобой, и приехал на личной машине одного из доверенных
— Ха, это не так уж удивительно. Удивительно только, что ты вернулся. Мог бы приехать на автобусе или просто прийти пешком. Главное, вернуться… — Азиз подергал кончики усов — он их усиленно растил и холил, особенно в Берлине, ему казалось, что они придают вес человеку. — Откровенно говоря, я рад тебе. Когда сидишь в этой комнатушке, вроде как на вершине минарета, а внизу тьма и тишина, становится грустно. Мы, кажется, слишком далеко забрались, брат.
— Да, далеко…
— Вообще-то хорошо быть другом доверенного лица Гиммлера… — Азиз глянул внимательно на Саида и ехидно улыбнулся. — Только бы друг этот не отдал душу Аллаху так же быстро, как дядюшка Мустафа.
— Будем надеяться…
Азиз откинулся на подушку, заложил руки за голову. Встревоженный и испуганный несколько минут назад, он воплощал теперь спокойствие и безмятежность.
— Я доволен, брат.
— Чем?
— Доволен собой…
— Есть основания?
— Ха… Приятно сознавать, что ты не ошибся, сел на ту лошадь, на которую следовало…
— Ты имеешь в виду свою форму СС?
— Нет, тебя.
Это было настолько цинично, что Саид растерялся. Подобной наглости он не ожидал от Азиза.
— Только ты не обижайся, брат, — улыбнулся Рахманов. — Лошадь эта все-таки лучше, чем ишак. Во-вторых, будем откровенны, советую, кстати, и тебе не играть в загадочность…
Саид подошел к кровати Азиза и недвусмысленно поднял кулак над ним:
— Сейчас я отправлю тебя к пророку, которого ты так часто вспоминаешь.
Азиз не шелохнулся. Он продолжал улыбаться, хотя в глазах и мелькнул испуг.
— Не валяй дурака, брат. Я тебе так же нужен, как и ты мне… Надо ценить истину… Убери руки, они мешают говорить… Вот так. Прежде всего спокойствие. Нервы еще пригодятся нам в Берлине… Так вот, я угадал лошадь, когда еще ты поднял руки там, в леске у дороги. Когда немцы бежали на нас. Ты не выстрелил ни разу… А почему? Ха, Азиз не пророк, но он думает не хуже пророков… Ты не выстрелил там потому, что тебе нужны были патроны здесь. А?! Что ты на это скажешь?
— Я люблю думающих ослов.
— Мы начинаем друг друга понимать.
— Но ты не относишься к этой категории. К тому же осел должен не столько размышлять, сколько помнить. Дорогу, например, или хозяина. А тебе все время изменяет память.
Азиз закатился смехом. Ему явно нравился разговор с другом.
— Ха-ха! Я забыл… ведь ты Саид Исламбек… Действительно, у меня плохая память. Но я вспоминаю. Вспоминаю все…
Пол в стареньком отеле заскрипел под ногами Саида. Он вымеривал шагами комнату. Комнатку, вернее, — в ней едва умещались две кровати и крошечный столик. Оставался еще проход, который и вышагивал Исламбек. Его не веселил, как Азиза, разговор. Настораживал. Впрочем, даже не настораживал. Вселял страх. Уже знакомый по прошлому страх. Проскальзывали намеки и раньше, показывал зубы шакал, но не так открыто. Теперь он разинул пасть. Клыки наружу вылезли.