Фельдмаршал в бубенцах
Шрифт:
Полковник вышел, а оставшиеся наедине врач и доминиканец молча продолжили обед, больше не касаясь поднятой монахом щекотливой темы. Они не раз уже обсуждали ее и оба знали, что взаимопонимания им не достичь…
Руджеро уже собирался поблагодарить герцогиню за гостеприимство и откланяться, когда прямо у лестницы его остановил оклик:
– Святой отец! Я дерзну отнять несколько минут вашего времени. У меня к вам важный разговор.
Доминиканец неторопливо обернулся.
– К вашим услугам, полковник, – мягко проговорил он, внутренне подбираясь.
Однако, введя доминиканца в библиотеку, Орсо наглухо запер дверь и сел напротив с видом хмурым и задумчивым.
– Отец Руджеро. У меня для вас новости.
– Слушаю вас, – сухо отозвался монах.
– Сегодня утром береговой патруль выловил в одном из приморских каналов труп. И по некоторым признакам это ваш соратник брат Ачиль.
В библиотеке воцарилась недолгая тишина. Затем Руджеро перекрестился и бесстрастно констатировал:
– Вот как… И это сообщаете мне именно вы. Насколько я помню, вы не служите ни в береговом патруле, ни в Патриархии. Из чего следует всего один несложный вывод: вы либо сплетничаете, либо злорадствуете. Оба варианта правдоподобны, и ни один из них не делает вам чести.
Орсо же, против своего обыкновения, не ответил ядовитым выпадом. Он лишь медленно покачал головой:
– Мне необязательно служить в береговом патруле, чтобы быть в курсе новостей. Ну а притворяться, что я скорблю, как минимум лицемерно.
Губы Руджеро передернулись гримасой:
– Ну, раз вы столь осведомлены, быть может, вы сообщите мне и причину этой… трагедии? Брат Ачиль не был склонен ни к пьянству, ни к отроческим безумствам. Едва ли он мог просто запутаться в полах рясы и упасть в канал.
Полковник помолчал и вдруг усмехнулся:
– Окститесь, друг мой! Брат Ачиль слишком интересно жил, чтоб так скучно умереть. Я уже поговорил с человеком, который присутствовал при осмотре тела. Ваш соратник по вере умирал нелегко. Все тело покрыто ушибами, треснуло несколько ребер, правая рука прокушена до кости и сломана шея. Видимо, его свирепо избили и предусмотрительно позаботились о тайне последней исповеди. Разве только укус мне непонятен.
– Постыдитесь! – рявкнул монах, вдруг придя в ярость. – Вы не вправе глумиться над мученически погибшим человеком, даже если он не был вам по душе!
– Не вправе глумиться? – понизил голос Орсо, подаваясь вперед. – Возможно. Но и выжимать из себя слезы по грязному убийце и жестокому чудовищу я не стану, не обессудьте!
Лицо доминиканца пошло красными пятнами.
– Убийце?.. – процедил он. – Выбирайте выражения, солдафон!
– Этот кровавый аспид заслуживает и не таких! – отрезал кондотьер.
– Не смейте клеветать на того, кто уже не в силах себя защитить! – отчеканил Руджеро. – Вы одержимы своей ненавистью к церкви, это лишает вас здравого смысла и остатков порядочности.
– Не стану спорить, – оборвал Орсо, – отчасти вы правы. Но сейчас вы зря мечете
– Брат Ачиль хворал тогда тифом! Он боролся за свою жизнь, а не отнимал чужие! Господи, да вы сумасшедший! – Монах сорвался на крик, а Орсо, тоже теряя самообладание, встал из кресла и навис над ним:
– Да неужели! А может быть, страдалец просто отращивал бороду, чтоб сойти за уличного пропойцу? Я скажу вам больше, Руджеро. Мак-Рорк узнал вашего вурдалака в его маскараде. Он приходил ко мне с докладом. Более того, и в смерти Никколо Марцино он обвинял именно его. Я заткнул мальчишке рот, чтоб он не навлек на себя еще больших бед своей болтовней, но это не означает, что я ему не верю!
Полковник перевел дыхание, на лбу выступил пот. Руджеро же стиснул подлокотники кресла, жалобно затрещал сафьян.
– Вы злоупотребляете выпивкой, Орсо, – прошипел он, пытаясь подняться на ноги, – я уже подмечал это на днях. Только, похоже, я недооценил серьезность дела.
Однако кондотьер лишь оскалился, снова понижая голос почти до шепота:
– Не стану с вами спорить, святой отец. Я давно убедился в неблагодарности этого занятия. Однако предупреждаю вас, Руджеро… – Кондотьер отступил, позволяя доминиканцу встать. – Я без особых затруднений сносил ваши интриги и нападки, покуда они касались лично меня. Но вы перешли черту, натравив своего ручного упыря на моих людей.
Доминиканец вдруг вскинул голову:
– Так это вы? Это вы, Орсо, руководствуясь одними только словами раненого мальчика, навели уличную шваль на брата Ачиля?
Полковник скрестил руки на груди.
– Почему же «навел»?.. – протянул он с издевкой. – Я лишь подсказал одному дельному человеку направление поисков. Все прочее – не моя забота.
Руджеро несколько секунд молчал, а потом медленно осел обратно в кресло.
– Вы страшный человек, Орсо, – негромко проговорил он.
– О, – вскинул брови кондотьер, – неужто печной горшок дразнит кочергу чумазой?
Монах молча сидел в кресле, и гнев в его глазах сменился мрачной задумчивостью.
– Что вы пережили, Орсо? – вдруг спросил он. – Откуда в вас столько ожесточения? Это не ваша извечная солдафонщина, тут что-то другое. Что вы за человек? Мне сейчас отчего-то кажется, что за все эти годы я так и не узнал вас.
Полковник чуть склонил голову набок, будто услышал что-то совершенно поразительное. А потом произнес с нотой неподдельного восхищения: