Фельдмаршал Румянцев

Петелин Виктор Васильевич

– Она же сама называла его после возвращения из Москвы профессором по уничтожению этой болезни!

– В Москве – это совсем другое дело. Да к тому же там легче, чем здесь. В Яссах столько скрытых источников распространения этой заразы, всех не учтешь. Так что не будем рисковать особой его сиятельства.

– Мне кажется, Петр Александрович… – Обрезков надолго замолчал, словно не решаясь произносить то, что у него уже вертелось на языке. – Мне кажется, что ее величество несколько охладела к графу Орлову…

Румянцев, в свою очередь, был озадачен таким сообщением. Как можно в таком случае отправлять его с такой торжественностью и пышностью? С удивлением смотрел

Румянцев на славного дипломата, который тоже мог ошибиться в таких тонкостях придворных отношений.

– Во всяком случае, после Москвы граф Орлов уже не пользовался на заседаниях императорского совета такой полной поддержкой, как до отъезда в Москву.

– Казалось бы, столь пышно она его встретила и объявила чуть ли не спасителем Москвы, – продолжал недоумевать Румянцев.

– Да, все знаю, и Триумфальные ворота с надписями с двух сторон, и золотая медаль, выбитая в его честь, на одной стороне медали изображен сам граф Орлов, а на другой – Курций, бросающийся в пропасть, с надписью: «И Россия таковых сынов имеет». Знаю даже, что первоначальная надпись гласила: «Такового сына Россия имеет». Но когда императрица вручила ему медали для того, чтобы он роздал их своим друзьям и близким, тот отказался принять их, сказав, став на колени: «Я не противлюсь, но прикажи переменить надпись, обидную для других сынов Отечества».

– Ну и что же? Неужто изменили надпись? – спросил Румянцев.

– Всемилостивейшая императрица повелела перечеканить медали и передала их с исправленной надписью… Я много раз слышал, как превосходно он справился с истреблением заразы в Москве. Граф и сам говорил, что тамошние начальники много сделали для того, чтобы уменьшить распространение той смертной болезни. Но то, что он сделал, поражает своей смелостью и какой-то безрассудной неустрашимостью. Прежде всего он собрал две комиссии об умерщвлении архиепископа Амвросия. Первая комиссия занялась изучением вопроса, почему народ испытывал отвращение к больницам и карантинам. И вскоре выяснилось, что врачи и должностные лица были крайне недобросовестны в исполнении своих обязанностей. Все виновные были наказаны, и граф сразу тем самым завоевал доверие.

– К тому же он добрый, красивый, щедрый, приветливый… Природа наделила его удивительным обаянием, – говорил Румянцев, а сам вспоминал, сколько раз этот баловень судьбы выручал его и поддерживал… И совсем недавно Орлов помог его сыновьям поступить ко двору цесаревича Павла.

– Да, и граф Григорий Григорьевич сам обходил больницы, строго наблюдал за пищей и лекарствами, заставлял при себе сжигать платье, белье и постели умерших от чумы.

– Мне рассказывали курьеры из Петербурга, что он не боялся являться и среди зачумленных, утешал их, всем бодрым видом своим внушая им надежду на избавление от тяжкого недуга.

Румянцев хорошо знал, что Панин ненавидит Орлова как своего антипода в жизни и в политике. Но в то же время чувство справедливости в отношении к графу Орлову ни на минуту не покидало его в разговоре с Обрезковым, который, видать, тоже испытывал противоречивые чувства, оценивая деятельность и личность фаворита императрицы.

– Судьба фаворитов часто бывает печальной, ваше сиятельство, – сказал наконец Алексей Михайлович. – Знаете, как кончил любовник королевы датской? На эшафоте…

– До меня дошли лишь смутные и путаные сведения об этом перевороте в Дании. Расскажите, Алексей Михайлович, поподробнее о том, что происходит в мире… Я знаю лишь то, что ничего не знаю, как сказал известный вам мудрец.

– Да уж, в такой дали от Петербурга, куда сходятся все новости… Так вот мне приходилось

читать всю почту, которая приходит к нашему благодетелю графу Панину, на многое открываются после этого глаза. И всемилостивейшая наша императрица не раз выражала недовольство всем, что там происходило. Дания жалка, говорила она Панину, там большие дети не умеют сами вести себя, как же вы хотите, чтобы они управляли другими? В них нет ни мудрости змеиной, ни силы львиной. А господина Струензе, любовника королевы Матильды, она называла жалким господином, который производит адское несварение желудка в государстве, в коем управляет.

– Ну а как они там дошли до того, что доверили управлять государством лейб-медику? – спросил Румянцев.

– Видимо, королева Матильда посчитала, что ей все дозволено, а король – действительно сущий младенец – на все закрывал глаза, а когда открыл, то ужаснулся. Ведь дело дошло до того, что полк отказался повиноваться, а управители Дании уступают его требованиям, вместо того чтобы строго наказать его. И все это доказывает, как мало они понимали, из каких нитей свит канат… А со смертью графа Бернсдорфа, который удалился от дел при возвышении Струензе, но призванный снова ко двору после его падения, наши дела в Дании будут непрочны…

И потекла беседа, неторопливая, спокойная, дружеская, – беседа, в которой неуловимо точно выявлялись взгляды и суждения собеседников.

Обрезков после возвращения из Константинополя был щедро награжден Екатериной II, получив орден Святого Александра Невского и 200 тысяч рублей, и назначен членом Коллегии иностранных дел. За эти несколько месяцев пребывания в Петербурге он стал просто необходим Никите Ивановичу Панину, ведя дипломатическую переписку. Так что он уже был знаком со многими сложностями и противоречиями европейской политики. Обрезков знал о решениях императорского совета и резолюциях и «апробациях» Екатерины II.

Обрезков рассказал Румянцеву не только о перевороте в Дании, последствием которого были арест королевы Матильды, расторжение ее брака с королем Христианом VII, ссылка в Ганновер, казнь ее фаворита Струензе и некоторых его приспешников. Главное, понял Румянцев, заключалось в том, что датские волнения и перемены начались и обострились после смерти шведского короля еще в начале 1771 года.

Молодой шведский король Густав III слыл ярым приверженцем Франции и самодержавной власти у себя. Ясно было, что он будет упорно противостоять России и ее интересам в Европе. Так оно и оказалось. Граф Остерман тут же потребовал денег для подкупа «благонамеренных патриотов, устремляющихся на сохранение национальной вольности». Екатерина II внимательно следила за развитием событий в Швеции и поняла, что «лучше дать денег, нежели видеть в Швеции самодержавство и с ним войну посредством французских денег и интриг», предложив выдать Остерману более 300 тысяч рублей. Фельдмаршал граф Ферзен и вся его партия «неблагонамеренных», мечтавшие об установлении самодержавия в Швеции и возвращении утраченных по Ништадтскому договору земель, развернули бурную деятельность и в печати, и плетя сеть интриг, вовлекая все больше сторонников в свои сети. Поэтому русское правительство было заинтересовано в том, чтобы, во-первых, удержать в целости старую форму шведского правления, во-вторых, всячески помешать молодому королю развернуть подготовку к войне против России хотя бы на тот срок, пока она ведет «жестокую и обширную войну» с Турцией, помешать не только началу «действительной войны, но и от наружных оной оказательств, дабы иначе не могло родиться в публике сомнение и пустой страх»… Так писал Панин Остерману.