Фельдмаршал Репнин
Шрифт:
Вдруг, прервав разговор с Безбородко, императрица снова обратилась к Репнину:
– Вы готовы, князь, снова приступить к работе?
– Готов, ваше величество.
– Мы подумали и решили назначить вас генерал-губернатором Рижским и Ревельским. Мы считаем, что вы достойны такого назначения.
– Спасибо, ваше величество.
– Хорони?.. Вы, граф, и вы, князь, можете быть свободны.
Зимний дворец Репнин и Безбородко покинули вместе.
– У вас такой вид, словно вы недовольны новым назначением, - сказал Безбородко своему спутнику, желая вызвать его на откровенный разговор.
– А как бы вы чувствовали себя на моём месте?
– ответил Репнин.
– Жить где-то на окраине империи... Мне трудно воспринимать это
– Не надо преувеличивать, князь. У вас всё ещё впереди. Когда вы намерены выехать в Ригу?
– Сначала надо съездить за семьёй в Воронцово, а там как сложится.
В этот момент сзади послышались предупреждающие крики, они посторонились, и мимо них промчался роскошный экипаж, сопровождаемый небольшим конным отрядом.
– А ведь это экипаж графа Салтыкова, - заметил Безбородко.
– Ивана Петровича, нового президента военной коллегии. Вот кому повезло, не то что вам, - добавил он, словно желая уколоть своего спутника.
– Странно... Как приехал сюда, ни разу о нём не вспомнил, а были когда-то друзьями, - промолвил Репнин.
Из действующей армии Салтыкова отозвали в Петербург ещё до Мачинского сражения. Тогда его отбытие никто не связал с уготованной ему карьерой. В армии хорошо знали, как немилостиво обошлась императрица с его ныне покойным родителем, знаменитым фельдмаршалом Петром Салтыковым, победителем прусского короля. В бытность фельдмаршала генерал-губернатором Москвы государыня увидела в одном из его поступков «неугодное действо», в результате чего он попал в великую опалу. Фельдмаршал умер в полном забвении, и многим почему-то казалось, что его сына тоже ждёт незавидная судьба. Но получилось иначе. То ли государыня осознала допущенную ею несправедливость в отношении к великому полководцу и решила загладить вину особым вниманием к его сыну, то ли в дело вмешался фаворит императрицы Зубов, связанный с фамилией Салтыковых крепкими узами, только в карьере графа Ивана Петровича неожиданно произошёл взлёт: из офицеров средней величины он сразу сделался обладателем главного военного чина.
«Находился когда-то в моём подчинении, а теперь придётся мне перед ним шапку ломать», - с горькой иронией подумал Репнин.
– Может быть, зайдём ко мне, посидим за бокалом вина?
– предложил Безбородко.
– Не стоит. Лучше возьму извозчика и поеду домой. Надо собираться в дорогу.
Дома Репнин пообедал, потом несколько часов провёл за чтением, а затем лёг спать. Ему надо было хорошо отоспаться: впереди его ждала долгая и нелёгкая дорога.
Глава 7
РАСПЯТОЕ КОРОЛЕВСТВО
1
Наталья Александровна восприняла назначение мужа в Ригу с пониманием. Что ж, в Ригу, так в Ригу, ей не привыкать переезжать с места на место, главное, чтобы быть вместе. Особенно это важно сейчас, когда у последней доченьки Дашеньки жених объявился в лице барона Коленберга. Не нынче-завтра тоже оставит родительское гнездо, как это уже сделали её старшие сёстры.
Истекал март 1793 года, приближалась пора дружного таяния снегов, и Репнин решил не задерживаться в Воронцове; переночевав, он уже на следующий день поспешил с семьёй в обратную дорогу.
В Петербург успели вовремя: с моря подул тёплый ветер, пролился дождь, и дороги на глазах превратились в грязное месиво.
– Что теперь будем делать, - встревожилась княгиня, - ждать, когда всё просохнет?
– Имеешь в виду поездку в Ригу?
– Да.
– Мы можем отправиться туда на корабле. Так будет удобнее.
– А когда отправимся?
– Я ещё не получил указа о моём назначении, да и адъютант пока в отпуске. Придётся немного подождать.
После возвращения из Воронцова Репнин к первому министру более не ездил, но президента военной коллегии всё же навестил. Не мог иначе: всё-таки старый боевой друг,
Граф Салтыков встретил Репнина порывистыми объятиями.
– Как же обрадовал меня своим появлением!
– тискал он гостя в своих ручищах.
– Рад, зело рад!..
От его объятий князю становилось даже невмоготу: родитель Пётр Семёнович был человеком щупленьким, хилым на вид, а этот вымахал в настоящего богатыря. Видно, так Богу угодно было.
– А у меня хорошие новости, - продолжал Салтыков, не давая гостю раскрыть рта.
– Только что получил рапорт от генерала Кречетникова. Границы империи Российской расширены на запад ещё на многие десятки вёрст. Пограничные столбы уже переставлены.
– Хочешь сказать, произошёл новый раздел Польши?
– Как хочешь, так и называй. Поляки получили то, что должны были получить в результате вызывающего поведения. Впрочем, тебе всё может объяснить сей документ, - добавил Салтыков, кладя на стол перед гостем несколько листов бумаги.
– Почитай, а я тем временем схожу распоряжусь, чтобы принесли выпить и закусить. Такую встречу нельзя не отметить.
Документ имел следующее название: «Манифест генерал-аншефа Кречетникова, объявленный по высочайшему повелению в стане российских войск при Полонно». На его страницах не было ни одного исправления или помарки, всё выглядело чисто и аккуратно, как обычно выглядят документы, которые составляются в придворных канцеляриях. Да и сам стиль изложения свидетельствовал о том, что его писали не штабные писари, а чиновники высокого столичного ранга. Что до имени генерала Кречетникова, вписанного в название документа, то оно воспринималось как прикрытие для подлинных авторов манифеста.
«...Участие её величества императрицы Всероссийской, - читал Репнин, - приемлемое в делах польских, основывалось всегда на ближайших коренных и взаимных пользах обоих государств. Что не только тщетны были, но и обратились в беспощадную тягость и в такое же донесение бесчисленных убытков и все её старания о сохранении в сей соседней ей области покоя, тишины и вольности, то неоспоримо и ощутительно доказывается тридцати летнею испытанностию. Между неустройства- ми и насилиями, происшедшими из раздоров и несогласий, непрестанно республику Польскую терзающих, с особенным соболезнованием её императорское величество всегда взирала на те притеснения, которым земли и грады, к Российской империи прилеглые, некогда сущим её достоянием бывшие и единоплеменниками её населённые, созданные и православною христианскою верою просвещённые и по сие время оную исповедующие, подвержены были. Ныне же некоторые недостойные поляки, враги Отечества своего, не стыдятся возбуждать правление безбожных бунтовщиков в королевстве Французском и просить их пособий, дабы обще с ними вовлёкши Польшу в кровавое междоусобие. Тем вящая от наглости их предстоит опасность как спасительной христианской вере, так и самому благоденствию обитателей помянутых земель от введения нового пагубного учения, стремящегося к расторжению всех связей гражданских и политических, совесть, безопасность и собственность каждого обеспечивающих, что помянутые враги и ненавистники общего покоя, подражая безбожному, неистовому и развращённому скопищу бунтовщиков французских, стараются рассеять и распространить оное по всей Польше и тем самым навеки истребить как собственное её, так и соседей её спокойствия»...
Репнин вздохнул, прикинул, сколько ещё осталось читать, и снова склонился над бумагами. Далее следовали уже вещи поконкретнее.
«По сим упражнениям её императорское величество всемилостивейшая моя государыня, как в удовлетворение и замену многих своих убытков, так и в предохранение пользы и безопасности империи Российской, а равно самих областей польских, и в отвращение и пресечение единожды навсегда всяких превратностей и частых разнообразных перемен правления, соизволяет ныне брать под державу свою и присоединить на вечные времена к империи своей все замыкающиеся в нижеописанной черте земли и жителей их...»