Фехтмейстер
Шрифт:
— Это более или менее понятно — заседания масонской ложи. Хотя если там и впрямь заседают бобры, то, вполне допускаю, протоколы этих собраний могут представлять весьма серьезный интерес.
— Вот и я так подумал, — кивнул атаманец. — И на эту тему у меня имеется следующая новость.
— И много их у тебя?
— Да кое-что в запасе имеется. — Сотник расплылся и довольной улыбке. — Но куда ж все кулем валить, так и на закуску ничего не останется.
— Ладно, выкладывай.
— Беседовал я с дворником в доме аккурат напротив поднадзорного особняка. Так он говорит, что привратник,
— И что с того? — Лунев вопросительно поглядел на телохранителя. — Постой, ты что же, думаешь сам это местечко занять под шумок?
— Да я бы, может, пошел, — вздохнул атаманец. — Но, во-первых, Чарновский меня в любом гриме опознает, а во-вторых, мне вашу персону оберегать поручено. А вот ежели попробовать абрека Заурбека туда пристроить, вот тут все может получиться красивенько. Сочините ему бумагу, что он списан по ранению и теперь ищет место. А к ней рекомендательное письмо от какого-нибудь генерала. Глядишь, Чарновский и клюнет.
— А что? — улыбнулся Платон Аристархович. — Недурственная мысль. Попробовать можно. Если откажет, мы ничего не теряем. А уж если возьмет Заурбека, то весь дом и все гости под самым бдительным присмотром окажутся.
— В самую дырочку! — довольно поднимая вверх указательный палец, подтвердил шофер. — Ну и теперь на закуску, как я и обещал: перед тем как ехать к вам, я заскочил на телефонную станцию, а то уж барышни без меня изныли от тоски.
— Ну-ну, без лирики.
— Ну вот, опять без лирики. Ладно, цитирую грубой прозой: вчера в восемнадцать тридцать у ротмистра Михаила Чарновского зазвонил телефон, вследствие чего состоялась беседа с неизвестным, который, поприветствовав хозяина особняка, сообщил, что, по его сведениям, полиция и жандармерия разыскивают «нашего доброго друга». На это господин Чарновский объявил, что беспокоиться не о чем, и «друг» в безопасном месте.
— Ты хочешь сказать, что речь шла о Конраде Шультце? — Брови контрразведчика резко поднялись.
— Утверждать нельзя, но очень на то похоже. И вот что забавно. В тот день я был в полицейском участке после двух часов дня. Пока то, пока се — три, даже три с копейками. Все это время господин Шультце разъезжал на извозчике и после четырех, потому как кучер утверждал, что уже стемнело, высадился около Брусьего переулка. За это время неизвестному собеседнику Чарновского уже какая-то сорока принесла на хвосте нужную информацию, и он отчаянно засуетился. А Конрад Шультце между тем преспокойно добрался до тихой заводи, о чем тут же стало известно Чарновскому.
— Молодец, соображаешь! — похвалил Лунев. — Выходит, Шультце скрывается у Чарновского. Стало быть, не зря тот его расхваливал. Занятно, очень занятно. Теперь бы хорошо выяснить: это господин ротмистр из солидарности и щедрости душевной решил собрата по оружию под крыло взять, или же сей французский барон польско-уральского происхождения также имеет отношение к фальшивым деньгам?
— Тут уж вам и карты в руки! — покачал головой атаманец. — Но звонок, между прочим,
Лунев откинулся назад и обхватил голову руками. Мысль о том, что председатель Государственной думы может быть причастен к шпионскому скандалу, сбивала с ног. Впрочем, контрразведчик выслушивал доклад помощника, сидя в авто, и потому мог собраться с мыслями и здраво оценить очередной нюанс этой странной комбинации.
Михаил Владимирович Родзянко, происходивший из потомственных малороссийских дворян, не просто был одним из лидеров партии октябристов, не просто возглавлял Государственную думу, он слыл истинным патриотом России. И потому его непричастность к расследуемому делу казалась столь очевидной, что иное не умещалось в голове! Однако факт есть факт.
И все же горячку пороть не стоит. Неизвестно еще, звонил ли из своего кабинета сам председатель Государственной думы, а может, кто-то из тех, кто был туда вхож. Выяснить это немедленно не представляется возможным, но взять на заметку сие обстоятельство, конечно же, необходимо. Однако к чему бы Михаилу Владимировичу, человеку отнюдь не бедному, крупному землевладельцу, связываться с какими-то темными делишками, да еще и с фальшивыми купюрами?!
Мозг услужливо представил контрразведчику моментальный ответ на непроизнесенный вопрос: неуемное тщеславие, плюс апломб, плюс бесчисленные траты на дело партии.
Луневу припомнилась история, малоизвестная широкой публике: всего несколько лет назад нынешний лидер законодательного собрания в налоговой ведомости почти в два раза уменьшил количество принадлежащих ему земельных угодий — случайная описка, с кем не бывает. Историю тогда быстро замяли, но прецедент был. И все же Платону Аристарховичу не хотелось верить, что жадность поставила думского лидера в один ряд с матерыми фальшивомонетчиками и шпионами.
— Все, приехали. — Сотник остановил авто и, обойдя его, открыл дверцу.
— Экстренный выпуск! Экстренный выпуск! — доносилось с улицы. — Читайте газету «Новая весть»! Новая статья «Честного гражданина»! Кто за спиной царя готовит сепаратный мир с Германией?! Кайзер Вильгельм считает потери! Утреннее выступление Родзянко! Шпионское гнездо вокруг императора! Читайте «Русскую весть»!
— Эй! — Лунев порылся в кармане шинели и протянул монетку шустрому парнишке, бегущему по улице с пачкой газет. — Дай-ка мне номерок!
— Пожалуйте, ваше высокоблагородие. — Малый протянул Платону Аристарховичу пахнущую типографской краской газету. — Императрица и Распутин намереваются продать Россию Вильгельму, — почти шепотом доверительно сообщил офицеру разносчик новостей.
— Ступай, ступай, — поморщился Лунев. — Черт возьми, — он пробежал взглядом по строкам передовицы, — куда смотрит военная цензура?!
— Во-во! — поддержал стоящий возле дверцы казак. — И контрразведка заодно. Число наших потерь, кажется, на столбах не развешивали.
— А ну, стой! — К мальчишке-газетчику, широким размашистым шагом пересекая улицу, приближался городовой. — Давай-ка сюда эту пачкотню!
— Это чего ж так?
— Давай, давай, не велено сию газету продавать!