Федор Волков
Шрифт:
— Униженно прошу часиков в шесть, не позднее. Дочери так наказывали… Обяжете…
«Федра»
Федор перед представлением «Гамлета» сбрил свою бороду. Однако, по укоренившейся привычке, попрежнему носил поддевку. Кафтан надевал редко и неохотно.
У него были русые, волнистые волосы, довольно длинные, почти до плеч; их концы сами собою завивались в кольца.
Поддевка и высокие русские сапоги очень шли к его статной и стройной фигуре, несмотря на некоторое несоответствие костюма с бритым лицом и нерусской прической.
В таком костюме он и отправился к Майковым, накинув только медвежью шубу. Был седьмой час
Одна половина верхнего жилья обширного барского дома была ярко освещена. Федор поморщился. «Гости, полагаю, собрались», — подумал с неудовольствием. Захотелось вернуться домой. Потом показалось невежливым не сдержать данного слова. Неохотно поднялся на крыльцо, хотел постучать. Дверь отворилась сама, — за ней стоял казачок. Без сомнения, Федора ждали.
— Гость бесценный, пожалуйте, милости прошу, — раздался сверху лестницы голос Ивана Степановича.
Федор поднялся по лестнице. Поздоровались.
— У вас гости, почитаю? А я по-домашнему; прошу снисхождения, — сказал он, снимая шубу при любезной помощи Ивана Степановича.
— Гости? Из чего вы заключаете сие? Токмо вы на сей день наш гость бесценный…
Большая зала разделена надвое. Горит свечная люстра. В противоположном конце — во всю ширину — темно-синяя бархатная завеса в красивых складках. Вперед выступает большое полукружие помоста, задрапированного такою же материей. Вверху, на синем бархате, отчетливо выделяются три белые гипсовые античные маски.
Федор невольно улыбнулся. Так вот она, тайна! Иван Степанович оборудовал собственный театр!. — Одобряете? — потирая руки, спросил хозяин.
— Весьма, — сознался Федор.
Ему очень понравился строгий и уютный вид сцены.
Вошел казачок с длинной палкой, подцепил ею короткую занавесочку вокруг люстры, затенил свечи. Стало темнее.
Иван Степанович похлопал громко в ладоши. Синий занавес слегка заколыхался, помост задрожал под чьими-то ногами, — по ту сторону были люди.
Все стихло. Послышались слабые звуки. Похоже на арфу.
Занавес раздвинулся. Вся сцена затянута тем же темносиним. Справа сбоку — ослепительно белая стройная колонна коринфского ордена, под самый потолок, — вероятно, деревянная. В глубине посредине — большая гипсовая статуя летящего Гермеса. Один иксоподобный стул. Больше ничего.
На сцене довольно светло. На светлых предметах — розоватый отсвет. Вероятно, невидимые фонари замаскированы чем-то красным. Приятная, стройная музыка, разрастается. На сцене — никого.
Иван Степанович наклонился к Волкову, таинственно шепчет:
— Сие — аглаина музыка; она добре изрядная музыкантка. Предстоит нам испытание — из расиновой «Федры» сцену-другую прослушать. Девицы мои приуготовили на суждение милостивое ваше… К наивящшему огорчению на диалекте французском, понеже российского переложения не имеется… Ежели паче чаяния непонятно для вас что учинится, то толкните меня, пояснение дать смогу…
Тревожная музыка достигла наибольшей силы. Струны только что не рвутся. Мятущиеся звуки говорят о большом душевном волнении. Оборвались сразу, умерли. Момент гнетущей тишины.
Слева появилась Федра — Таня. Она в античном костюме. Колеблющейся походкой, с невыразимою мукой во взоре, прошла через всю сцену. В изнеможении прислонилась к колонне. За Федрой, в некотором отдалении, — Энона, наперсница ее. Федор не сразу, в ней узнал мадам Любесталь, — такой молодой и грациозной она казалась.
— Французы в роброндах [22] современных представляют… Таня не пожелала оного, — тихо пояснил Иван Степанович.
Но Федор его уже не слушал. Все его внимание
22
Роброн, или робронда — очень широкое женское платье с округленным шлейфом, носившееся дамами хорошего общества в XVIII веке.
Вот снова музыка — тихая, но тревожная.
Плотно сжатые до того губы Федры с мучительным усилием раскрылись. Послышались первые слова на певучем незнакомом языке:
N'allons point plus avant. Demeurons, cli`ere Oehona. Je ne me soutiens plus: ma force m'abandonne… [23]Федору показалось, будто он услышал журчанье внезапно прорвавшегося ручейка. Ручеек споткнулся о преграду и вновь прорывается:
Mes yeux sont 'eblouis du jour que je revois, Et mes genoux tremblants se d'erobent sous moi. H'elas!.. [24]23
24
Снова преграда. Молчание. Федра дрожит, у нее подкашиваются ноги. Бессильно, в полном изнеможении, падает в кресло.
Говорит несколько слов Энона.
Федра вскакивает с внезапным порывом. Сбрасывает на пол плащ. С криком отчаяния и боли встряхивает головой, отягченной высокой прической.
Узел волос распадается. Локоны, извиваясь, рассыпаются по обнаженным плечам. Страдальчески заломив руки над головой, Федра пытается быстро перейти сцену, — силы изменяют, ноги подкашиваются… В изнеможении падает она на колена — жалкая, убитая, подавленная собственным бессилием. В широко раскрытых глазах — пустота и мрак.
Наперсница в чем-то убеждает ее, что-то напоминает.
Федра под влиянием внезапного могучего порыва вскакивает, вырастает. Глаза уже не пусты и не темны — они мечут молнии гнева и возмущения. Голос звучит раскованной силой страсти. Он то поднимается до предельных высот, звучит певучей флейтой, то падает куда-то вниз, становится спотыкающимся, еле слышным, переходит в дрожащий, пугающий шопот. Снова взлет — и снова падение.
Вот — искренние, сердечные, вполне жизненные жалобы девочки-подростка на свою несчастную судьбу. Звуки, западающие прямо в душу. От них подкатывается к горлу душащий клубок. Хочется самому плакать, хочется утешать, ласкать это страдающее юное создание, взять его на руки и нежно убаюкивать, как ребенка. Момент — и страдающего ребенка как не бывало; он исчез так же непонятно, как и появился. По сцене мечется разъяренная, грозная мстительница: