Федина беда
Шрифт:
После этого случая Мишка три недели молчал. Тут-то и поняла общественность, что такое Мишка Граммофон. Вроде бы и гармошка играет, да не так зазывно. Вроде бы и поют все, да не так дружно. А тут еще свадьба у Дуни. Хоть откладывай. У мужа родственники шумные, веселые, палец в рот не клади. Пристали к невесте.
— Пущай Мишка играет и поет… На свадьбе и без зубов любо…
— Что вы! У него трещина в челюсти… — противилась Дуня.
— Пущай хоть затянет, а мы подхватим, — настаивали родственники.
— Ох вы, голубчики мои! — заупрямилась Дуня. —
Улыбнулись гости, а свекровь сказала:
— Если мой Федулка запоет — все гости разбегутся! Твоему брату бог глотку дал певучую, а моему спину волосатую да бороду косматую!
Потеха. Гости смеются, а запевалы нет.
— Ну что, Мишатка! Может, профистулишь кое-как… Девки тя слышать хотят, — подступила к брату Дуня.
Она на уговоры большая мастерица. Но молчит Мишка, словно не слышит. Голову опустил да кнопки баяна пальцами перебирает. Старается. Пригорюнилась Дуня. Почуяла сердцем, что недовольны гости. А что поделаешь? Челюсть не мясорубка, на свадьбу не одолжишь.
— Может, Варю, невесту Мишкину, на уговоры подтрунить? — посоветовал Федулка. — Она девка мягкая, ласковая…
— Иди побалакай! — подстрекнула она Федулку. — Варька-то на меня, как щука на блесну, зыркает.
Разыскал Федулка Варю. Сел около нее на лавочку, хмыкнул.
— Ну че, скучно?
— Скучновато…
— Может, те запеть, а?
— Мне?! — удивилась Варя.
— Те, а че?..
— Нет, Федул, я перед своим дролей позориться не стану.
— Тогда поговори с ним. Видишь, гости сникли… петь охота, а запевать некому.
Конечно, были на свадьбе и другие запевалы, только стыдились они петь в присутствии Мишки. Мастак он по этому делу, а они кто? Бубнилы деревенские. Подмигнула Варя Федулке, подошла не спеша к Граммофону.
— Что, Мишенька, молчим?
Запевала головой качнул и мехи погладил, словно косы девичьи.
— И мне невесело, — шепчет ему Варя. — Может, вполголоса споешь?
Молчит Граммофон. Хмурится.
— Ну, ну, уважь гостей! — не отступается Варя. — Не куксись… вся деревня просит.
Хмыкнул Мишка, положил баян на лавочку, листок бумаги достал, письменно ответил: «Глотки намозолим еще. Пущай внутри поется, ежели праздник велик». Варя прочла записку, глянула на скучных гостей и ответ написала: «Мишенька, голубчик мой, Федулка покоя не дает… Хоть пару частушек спой». Записку отдала, а сама, как береста, вспыхнула. Шушукаются меж собой гости, косятся то на нее, то на Мишку. Ждут, чем «комедь» кончится. «Невестушка моя… — опять пишет Граммофон. — Челюсть надвое раскалывается… не смогу петь…» Прочла Варя скорый ответ, Федулку кликнула.
— Федул! Не будет Мишка играть нынче, а петь и тем более… Нездоров он…
Помолчал Федул, затылок почесал, буркнул сквозь зубы:
— Ну что ж… жаль, свадьба расстраивается…
Гости завозмущались сразу, завыговаривали:
— Пущай Мишка сам скажет, будем играть или нет?
Ему бы из горницы выйти, раз такое дело, а он и уходить не уходит и играть не играет:
— Что вы парня мучаете? — вмешался он. — Ему режим нужен, постель, а вы… Отдыхай, Михаил, пока совсем не слег.
Мишка поднялся с лавки, подошел к директору, баян ему протянул и вышел.
Месяц провалялся Мишка в постели. Вся деревня переживала. Дуню расспросами замучили: «Что? Да как? Когда баян в руки возьмет?» Одним словом, истосковались по гармонисту.
И вот он снова у костра. И голос его еще звонче летит над берегом реки. Пляшет деревенский люд, отстукивая то кадриль, то «девятку». А Варя не может налюбоваться своим дролей.
— Может, те всурьез артистом стать?
— А что?! Можно… Говорят, только получают мало, — ответил Мишка и крикнул: — А ну, разделись, братва, на две стенки да кадрилью через луг! Чтоб на той стороне слухали… Кто побойчей?
Зашумели люди. Заопрокидывали назад смуглые лица… и пошли… Такие кренделя завыделывали бойкими деревенскими ножищами, что слезы навернулись у Граммофона. Ох и любил он русские праздники!
Плывите, рученьки, Летите, ноженьки. Чего накуксился Ты, мой хорошенький?..Забывал в эти минуты Граммофон и о своей сломанной челюсти, и о безотцовской юности. Тискали пальцы тугие кнопки баяна до тех пор, пока руки не онемели.
Тут и начиналась потеха. Мишка протягивал баян первому попавшемуся мужику и заставлял играть до последних петухов. Чаще всего мужик попадался не музыкальный, и из баяна рвались какие-то несвязные звуки. Но Граммофон не замечал фальши. Несколько часов кряду дирижировал в такт собственному пению. А под утро сам неистово исполнял прощальную.
Неизвестно, как бы сложилась жизнь Мишки, но после случая на лесоповале он стал подумывать о новой работе. Посоветовался с директором совхоза. Тот выслушал, а потом предложил:
— Иди в клуб, тетеря! Музыке людей учи… Талант пропадать не должон!
— Да какой у меня талант? Разве голосовой?..
— А голос что, мякина? Давай, давай. Слушай, что говорю. Понял?
— Слушаю, — кивнул Мишка. — Токо мне самому учиться хоца.
— Поздно тебе новому ремеслу учиться… В клуб и так возьму, без образования.
— Нет… Образование надобно. — Упрямо повторил Мишка. — Сосну не так повалишь, никто не увидит. А ежели «Катюшу» на манер «Летки-енки» исполнить, позор на весь район!
— Ну что ж, дело твое… — Директор задумался. — Учись на здоровье! Тут я не помощник… Смотри токо, место в клубе не потеряй… Клуб у меня один, играют все…
— Тем паче ехать следует.
— Куда?
— В Москву, в училище музыкальное…
— В Москву так в Москву, — не стал спорить директор. — Смотри сам…
Провожали Мишку без особой охоты, но провожающих нашлось много.