Фебус. Ловец человеков
Шрифт:
– Правое или левое?
– Не понял? – забегал дойч глазками.
– А ты не понимай, ты отвечай: правое или левое?
– Ну, левое… – Мог бы мастер Грау пожать плечами – пожал бы.
Я вынул из ножен свой понтовый золотой кортик и отрезал ему левое ухо, которое на удивление очень легко отделилось от головы.
После того как он перестал подвывать-поскуливать, я ему это ухо показал, приговаривая:
– Ты сам выбрал.
Бросил его ухо на пол, чтобы он его видел, и наступил на него сапогом, с поворотом.
– Понял?
Тот кивнул, насколько смог, насколько позволяла поза растянутого на импровизированной дыбе тела.
Подошел снова к нему почти вплотную, посмотрел прямо в белесые глаза и кольнул его кортиком через брэ в пах.
– Правое или левое? – спросил, не отпуская его взгляд.
– Что вы от меня хотите? – завизжал мастер Грау. – Я все скажу! Все что хотите скажу!!!
– Вот и все, – сказал я, поворачиваясь к удивленному дону Саншо, – и долго пытать не надо. Позови Микала с писчими принадлежностями, пусть составит протокол, как положено. Все должно быть по закону.
– А он сможет? – не поверил инфант.
– Сможет. Его готовили к принятию духовного сана, но он не захотел.
– А ты куда? – спросил дон Саншо.
– Поспать немного, брат. Меня сегодня эти переговоры на высшем уровне просто вымотали. Целый день ни словечка в простоте. Ходил как по лезвию бритвы.
Вошел в свою спальню и показалось мне, что я дверью ошибся.
Мой оруженосец Филипп, закинув ногу на ногу, весело трепался с какой-то девицей, сидящей за столом ко мне спиной. Его улыбчивая рожица, освещаемая трехрогим подсвечником, излучала полное удовольствие процессом.
– Вот ты где, – сказал я, убедившись, что нахожусь все же в своей спальне. – Прими мантию, Филипп.
Оруженосец моментально подорвался, подхватывая на руки тяжелый горностаевый плащ, а обернувшаяся девушка – моя белошвейка, как оказывается, – увидев меня в короне и мантии, с цепью ордена Горностая на груди, сползла с табурета на колени и сложила ладони у груди, склонив голову. Как на молитве.
Что за новости?
– Что тут происходит? – спрашиваю их вроде как безразлично, а у самого ревность взбрыкивает внутри.
Нет, ну надо же… Девку уводят. Даже не из стойла, а прямо из койки.
– Ничего особенного, сир, – отвечает дамуазо, принимая от меня меч, – просто развлекаю девушку.
Тут объект нашего разговора стал заваливаться на бок, и мы поспешили ее подхватить.
Девица в обмороке. В полной отключке. Не реагировала даже на легкие пощечины, как моментом среагировала бы любая баба, если она такое на публику разыгрывает. Никому не охота получать по морде, пусть даже в лечебных целях.
– Развлекаешь? – хмыкнул я Филиппу.
– Сир, я сам не понимаю, что с ней, – оправдывается пацанчик, – только что смеялась над моими шутками. Нормальная
– Давай, бери ее за ноги. Положим на кровать. Не на полу же ей валяться?
После того как уложили белошвейку, я снял с себя корону и орденскую цепь, отдал их оруженосцу.
Филипп быстро установил корону на мантии, которую уже успел свернуть и сложить на сундук. И обернул все цепью. Получилось красиво, хоть натюрморт рисуй.
– Подумай, во что все это надежно упаковать на время переезда, – кивнул я на регалии, – и тару подбери соответствующую, чтобы и в море, и в повозку, и на вьючное животное годилась.
И присел на табурет.
Филипп снял с меня сапоги с портянками. Ноги мне сказали: «Ох, как здорово!»
– Портянки в стирку отдай, – напомнил я оруженосцу.
Внутренне скривившись, мой благородный эскудеро все же не посмел что-то мне высказать. А то я не понимаю, что это ему не по чину, но пажа мы отослали в Руан (кстати, как он там? Храни его Господь), и на Микала не спихнуть – нет его в обозримом пространстве – протокол в ванной составляет.
– Свободен. До утра меня не беспокоить, только при пожаре не забудьте вынести в первую очередь. Но будить не надо. Задание понял?
Эскудеро подтверждающе закивал, пряча улыбку. И выскочил из комнаты.
Встав, я закрыл за ним засов. Доски пола приятно холодили ступни.
Подтащил к кровати трехногий табурет и положил на него клевец и заряженный пистолет, проверив состояние пороха на полке. Пусть будут рядом, под правой рукой. Для моего спокойствия.
Потом разделся до камизы. Нашел большой кувшин с водой и, ополоснув над ночной вазой лицо и места совместного пользования, почувствовал себя готовым к лечению девичьих обмороков.
Встал над белошвейкой и стал тонюсенькой струйкой поливать ее лицо из кувшина. Струйка билась по ее носику, разлетаясь в свете свечи яркими брызгами, напоминавшими драгоценности.
Очнувшейся девушке сказал только одно слово:
– Раздевайся.
– Как раздеваться? – удивилась она, округлив глаза.
– Как вчера, – напомнил я ей про нашу ночь безумного секса.
– Это невозможно, ваше величество, – в ее голосе прорезалась мольба, – это вчера я была подмастерьем цеха веселых женщин, а сегодня я добропорядочная горожанка, дочь цехового мастера. Я продала свое место.
– Я не величество, я – высочество, – поправил я, проигнорировав ее сентенции.
– А как же корона, цепь, мантия, меч Правосудия? – залепетала она.
– Это корона инфанта, – просветил бывшую путану, ныне честную белошвейку. – Раздевайся и ложись под одеяло, ибо я спать очень хочу. Свечи не гаси.
Куда деваться – разделась, правда, только до рубашки, и стеснительной мышкой порскнула под одеяло, больше напоминающее перину. Я худею, дорогая редакция… такие метаморфозы, Овидий отдыхает…